Ноябрьский вечер, дождь в крошечных кристаллах снегом стучит по стеклу, а в холодных трубах завывает ветер, будто голодный волк. Я сидела в пункте скорой помощи в Твери, где печка тихо шипит, согревая комнату. Я уже собиралась уходить, когда дверь скрипнула, и в проём вошёл Григорий Сомов высокий, широкоплечий мужчина, будто бы ветрами сдул бы с ног. На руках у него маленькая девчонка его дочь, Златка.
Григорий положил ребёнку кушетку, отступил к стене и замер, как статуя. Я взглянула на крошечную Златку: её лицо было бледным, губы сухими, а маленькое тело дрожало, шепча лишь одно слово «мама». Ей едва исполнилось пять лет. Температуру проверила почти сорок градусов!
Гриша, как давно она так? строго спросила я, уже взявшуюся за ампулу и шприц.
Он молчал, смотрел в пол, бородавки под небритой щекой морщились, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Словно он находился в далёкой, горькой печали, а не в нашей комнате. Я поняла, что лечить надо не только девочку, но и его разбитую душу, раны которой хуже любой лихорадки.
Укол сделала, слегка погладила ребёнку лоб. Она успокоилась, дыхание стало ровнее. Села рядом, нежно держала её горячий лобик и тихо сказала Григорию:
Оставайтесь здесь. При такой непогоде лучше в кресло сядете, а я посижу с ней, пока вы не успокоитесь.
Он кивнул, но не двинулся с места, простоял у стены до рассвета, как часовой. Ночь я меняла компрессы и поила Златку водой, всё время думая о нём.
Соседа в деревне Тихорецк знали разные истории. Год назад утонула его жена, Катерина, красивая девчонка, звонкая, как ручей. После её смерти он будто окаменел, стал ходить без жизни, работал за троих, держал дом в порядке, но глаза его были пусты, как у мёртвого. Люди шептались, будто в тот день на берегу он выпил слишком много и сказал чтото злое, а потом её бросило в реку. С тех пор он не берёт ни капли в рот, но вина оставила шрам глубже любой водки. Деревня смотрела на него и дочку, как на «мужика с прицепом»: прицепом была не девочка, а тяжёлое горе, которое он тащил за собой.
К утру температура у Златки упала, она открыла ясные васильковые глаза, взглянула на меня, потом на отца, губы снова задрожали. Григорий подошёл, неуклюже коснулся её руки и отдернул, будто обжёгся. Он боялся её, ведь в ней отражалась вся Катерина и его боль.
Я оставила их у себя ещё на день, наварила куриный бульон, кормила Злату ложкой. Девочка ела молча, почти не говорила, отвечала только «да», «нет». Отец тоже молчал: наливает суп, отрезает хлеб, заплетает косичку грубыми пальцами, не произнося ни слова. В их доме воздух дрожал от безмолвной тоски.
Я пыталась им помочь: дарила пирожки, приносила варенье под предлогом «не к чему». Смотрела, как они живут, словно два чужих человека в одном доме, между ними ледяная стена, которую никто не знал, как растопить.
Весной к нам приехала новая учительница из Москвы Тамара Петровна. Тихая, интеллигентная, с лёгкой грустью в глазах, у неё тоже была своя тяжёлая история. Она начала учить детей, а Злата попала в её класс.
Тамара сразу ощутила молчаливую печаль Златы, стала подкармливать её крохой доброты: книжки с картинками, цветные карандаши, сказки после уроков. Девочка тянулась к ней.
Однажды я зашла в пустой класс и увидела их: Тамара читает, а Злата прижалась к ней и слушает, будто в замедленном сне. На лице учительницы тихая радость, которой я давно не видела.
Григорий сначала смотрел на них, как волк, и, увидев дочь с учительницей, его лицо каменеет. Он буркнул: «Домой», и схватил её за руку. Тамаре не было ни «здравствуйте», ни «до свиданья». Он видел в её доброте лишь жалость, а жалость для него была хуже порки.
Однажды они столкнулись у магазина. Злата с Тамарой вышли, лакомились мороженым. Григорий подошёл, нахмурился, а учительница улыбнулась:
Григорий Иванович, здравствуйте. Мы лишь балуем вашу дочку.
Он схватил мороженое из рук Златы и бросил в урну.
Не лезьте в чужие дела, разберёмся сами, бросил он, и девочка расплакалась, Тамара застыла, глаза полны обиды и боли. Григорий ушёл, таща плачущую дочь. Моё сердце заплакало, когда я это увидела. Как же он сам себя калечит, и ребёнка тоже.
Вечером он пришёл за стаканом корвалола.
Сердце давит, сказал он.
Я налил ему, поставила стакан перед ним и села напротив.
Не сердце твое давит, а горе, тихо сказала я. Ты думаешь, молчанием спасёшь дочку? Ты её душишь, как ледяную глыбу. Любовь не в горячем борще, а в прикосновениях, в словах. Отпусти Катерину, отпусти себя. Живым надо жить.
Он слушал, опустив голову, потом поднял глаза, полные вселенной муки.
Не могу, Семёновна, не могу, прошептал он и ушёл. Я ещё долго сидела, глядя ему вслед. Иногда проще простить других, чем себя.
Позднее, в конце мая, когда всё цвело, пахло черёмухой, Оля (Тамара) осталась с Златкой после уроков, они сидели на школьном крыльце и рисовали. Златка нарисовала дом, солнце и большую фигуру папу, а рядом чёрным карандашом пятно.
Тамара взглянула на рисунок, и в её глазах чтото сломалось. Она взяла дочку за руку и пошла к Сомовым.
Я проходила мимо их дома, хотела спросить, нужен ли им чтонибудь. У калитки стояла Тамара, колеблясь, а в дворе Григорий пилит дрова, щепки летят, как злой порыв ветра.
Тамара вошла. Григорий остановил пилу, обернулся, лицо стало темнее тучи.
Я же просил пробормотал он.
Простите, тихо сказала она. Я не к вам. Я просто привела Злату, но хочу, чтобы вы знали
Она рассказала о своём мужe, о том, как он погиб в аварии, как год сидела в темноте, подёргивая шторы, желая лишь смерти. Голос дрогнул.
Я тоже вину несла, проговорила она. Думала, если бы я не отпустила его, всё было бы иначе. Я тонула в печали, но потом поняла, что своим горем предаю его память. Он любил жизнь, хотел, чтобы я жила. Я заставила себя дышать ради него.
Григорий слушал, маска непобедимости медленно сползала с его лица. Он закрыл глаза руками и дрожал, не плача, а трясясь всем телом.
Это я виноват, прошипел он. Мы смеялись в тот день, она в реку полезла, вода была холодна. Я кричал, а она смеялась, потом поскользнулась, ударилась головой
В тот момент из дома вышла маленькая Златка, всё слышала через открытое окно. Она стояла, глядя на плачущего отца, в её глазах не было страха, лишь бесконечная детская жалость.
Папа, сказала она громко, не плачь. Мама на облачке смотрит на нас, она не злая.
Григорий упал на колени, обнял дочь, заплакал, как ребёнок. Она гладила его по щёке и шептала: «Не плачь, папочка». Тамара тоже плакала, но это были уже другие слёзы слёзы, что смывают боль и очищают душу.
Время шло, лето сменилось осенью, а потом пришла весна. В нашем Заречье стало на одну семью больше не по бумажкам, а понастоящему.
Сижу я на своей лавочке, солнце греет, пчёлы жужжат в цветущей вишне. По дороге идут Григорий, Тамара и Златка, держатся за руки, Златка щебечет, смеётся, её смех звенит, как колокольчик.
Григорий изменился: плечи расправил, в глазах зажегся свет, он улыбается, глядя на Тамару и дочь. Его голос теперь полон тепла.
Они подошли ко мне.
Здравствуйте, Семёновна, сказал Григорий.
Златка бросилась ко мне с букетом одуванчиков.
Это вам! сказала она.
Я приняла цветы, глаза у меня на мокром месте. Сердце радуется. Он отцепил свой страшный «прицеп», а может, и ктото помог ему его отцепить. Любовь и детская, и женская сделала своё дело.
Они пошли к реке, и я подумала, что теперь река для них не место печали, а просто река, где можно посидеть, помолчать о светлом, и посмотреть, как вода уносит всё плохое.
А вы как думаете, милые мои? Может ли человек в одиночку выбраться из трясины горя, или ему нужен ктото, кто протянет руку?
Ваша Валентина Семёновна.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)