Мы купили дачу в небольшом поселке недалеко от Тулы. Продавали её молодые, только что поженившиеся сказали, что их бабушка скончалась, а родителям уже не нужна дача. С тех пор, как старушка ушла, в дом никто не заглядывал, приезжали лишь для продажи.
Будете чтото убирать? спросил я.
Зачем? Там лишь хлам. Иконы мы взяли, остальное можете выбросить, ответили безразлично.
Муж посмотрел на стены, где светились пустые квадратные места прежние места для икон.
А фотографии? тихо спросил он. Почему их не взяли?
С плакатов выглядывали лица мужчины, женщины, дети. Целая родня, целые поколения. Раньше люди украшали дом не обоями, а воспоминаниями.
Я вспомнила свою бабушку у неё в каждой комнате стояла новая фотокартина в золотой раме: я или моя младшая сестрёнка.
«Я просыпаюсь утром, говорила она, кланяюсь родителям, целую мужа, улыбаюсь детям, подмигиваю вам, и день начинается», звучала её привычка.
Когда её не стало, мы повесили её портрет рядом с портретом дедушки. И теперь, каждый раз, приезжая в нашу «дачу», посылаем бабушке воздушный поцелуй. Сразу в доме пахнет пирогами и топлёным молоком, будто она рядом.
Дедушку мы никогда не видели он погиб в Великой Отечественной войне. Но его фотография висит в центре, и бабушка часто рассказывала о нём. Мы смотрели на его лицо и ощущали, будто он сидит за тем же столом. Он остался молодым в памяти, а она постарела. Теперь их портреты висят рядом. Для меня эти выцветшие снимки бесценны. Если бы пришлось выбирать, что взять, я бы взяла именно их. А они назвали всё «хламом», оставив и снимки, и альбомы.
Каждый ценит посвоему, но не каждый видит настоящую ценность. После покупки мы принялись за уборку. И знаете руки не поднялись выбросить вещи этой женщины. Казалось, она жила лишь для детей и внуков, а они её забыли.
Откуда я это знаю? Она писала им письма. Сначала отправляла без ответа. Потом перестала.
В комоде лежали три аккуратных стопки несданных писем, перевязанных лентой, полных любви и нежности. Признаюсь мы их прочитали. И тогда я поняла, почему она их не отправляла. Боялась, что письма потеряются. Верила, что после её смерти дети найдут их и прочитают. В этих письмах вся её жизнь: детство, война, родовая история, память поколений. Она писала, чтобы память не угасла.
Я заплакала.
Давай отнесём эти письма её детям, сказала я мужу. Так нельзя просто выбрасывать.
Думаешь, они лучше внуков? горько заметил он. Никак не появились.
Может, старики больны
Я позвоню им.
Через знакомых нашли номер. На том конце бодрый женский голос:
Вы всё бросайте! Она нам эти письма пачками слала, а мы их давно не читаем. Делать ей нечего было вот и выдумала!
Муж даже не дослушал, бросил трубку.
Вот она бы сейчас стояла рядом Не знаю, что бы сказал от злости, пробормотал он. Затем посмотрел на меня:
Ты же пишешь. Напиши о ней, чтобы не исчезло.
А если родственники возмусятся?
Такие люди книги не читают, вздохнул он. Но я всё оформлю официально.
И действительно оформил: поехал, получил письменное разрешение. А я тем временем спустилась в подвал старой хаты. Там прохладно, пахнет землёй и старыми часами. На полках стояли банки с вареньем и соленьями. На каждой желтоватая этикетка:
«Ваня его любимые грибочки», «Соня лисички», «Огурчики для Анатолия», «Малина для Саши»
Но Ваня умер десять лет назад. Соня и Анатолий тоже.
P.S. У Анны Петровны было шесть детей. Все они умерли до неё, кроме младшей дочери той, что назвала всё «хламом». А мама всё ещё ждёт. Катала банки, подписывала с любовью. Последние банки с грибами датированы прошлым годом. Ей было девяносто три.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)