На дальней станции сойду
«На дальней станции сойду, трава по пояс…» напевал мой попутчик, развалившись на жёстком сиденье купейного вагона, потирая широкий живот, обтянутый синей клетчатой рубахой. Пуговицы еле-еле держались, будто вот-вот выстрелят и рассыпятся по полу.
По столу негромко звякали чайные ложки, из стаканов с эмалированными подстаканниками «Слава Октября» сладко и густо тянулся горячий лимонный пар. Только что проводница принесла кипяток, воздух в купе стал особенно плотным и уютным.
За окном гуляла осенняя степь вычищенные ветрами поля, одиноко стоящие хатки со скрученными крышами, да изредка попадающиеся целые села, сбившиеся в кучу, словно бабки у сельского магазина. Лесов в тех местах почти не было, стояли лишь редкие, искособоченные тополя. Домишки разрозненно цеплялись за землю, будто доказывая октябрю своё упрямство.
Я отвернулся, чтобы не слышать заунывного напева соседа, но его «трава по пояс» всё равно не уходила из головы. Видимо, я скривился он заметил.
В командировку, небось? спросил он.
Я кивнул. Разговоров в поезде не люблю, сердце перед попутчиками не раскрываю.
А я домой, вздохнул он, чуть улыбаясь. Наездился уже по чужим делам, снова в Москву мотался вроде и решил что-то, а вроде и нет… Меня зовут Михаил Романович, пожал он мне крупную, тёплую ладонь.
Сергей, ответил я коротко, сухо пожал его пальцы.
Хорошиии виды, мечтательно протянул Михаил Романович, уставившись в окно. Сколько ездил всё смотреть не надоест, лучше, чем всякий телевизор. Родная природа, Серёжа, привычней ведь, не так ли?
Удивительно было услышать обращение на «вы» обычно подобного склада люди быстро переходят на «ты», вытаскивают из чемодана бутылку, зовут составить компанию. А этот почти чинно держался.
Может быть, вымолвил я.
Да как же «может быть»? Весной сюда приедете гляньте, всё маки, маки! Табуны лошадей, степные красавицы… Перекатываются по полю гимн жизни! А уж наши бабы что говорить… он подмигнул, умолк. А небо весной именно бирюза, глазам не веришь. Пусть сейчас сине-сизое, а весной голубая жар-птица. Не верите?
Пожал плечами:
Почему ж, верю.
Нет, не верите, не сдавался он. Когда сердце тревожно, вокруг хоть рай всё равно не радует. А надо уметь замечать научился, ведь иначе и вовсе потонешь. Вот нынче горько мне, дела не ладятся, но гляну за окошко и чуть полегче… Сын у меня, бывало, кричал: «Смотри, пап, бабочка!» А мне не до бабочек. На рынке виноград фиолетом разлит, утро такое, что краски художника на небе будто разбрызганы… Мама смеялась: «Это маляр по облакам бегает, за деревья цепляется, краски роняет, медведь наступил вот и загорелось небо».
Сказочница, ваша мама, улыбнулся я, невольно.
Михаил Романович кивнул.
А если зимой тут особая красота, продолжил он. Снега белые, закаты строгие, холод до самых костей, а свет в окнах и жизнь продолжается.
Мы замолчали. Михаил прикрыл глаза, сцепил пальцы на животе, будто подремал. Я залип взглядом в окно впереди сплошная работа, а сил совсем нет; портфель с бумагами давит и не важно уже, что ешь и где спишь. Еду то ли закрывать ехал свечной заводик, то ли возрождать. Всё не важно. Я пересёк какой-то предел: просто существую.
В этом году пропустил и как цветёт вишня у дома, и как дышит двором черёмуха, и как сирень ломают дети, когда жена моя гуляет с нашей собакой Феней. Теперь Феню выгуливает только жена, а я вечно тружусь. Работать-то привык совсем разучился понимать, что такое воскресенье, квас из бочки, вечерний киносеанс. Всё прошлое.
До какой вы едете станции? вывел меня из дум Михаил.
До Фёдорово, хмуро буркнул я, на завод.
О-о, да вы что! А может, к нам заедете сперва, у нас баня! Мать познакомлю, выспитесь, а завтра прямо к заводу подвезу! Вот по чужим-то дыркам куковать зачем? У нас хлеб-соль всегда найдётся… он заулыбался, явно предвкушая вечер у семейного стола.
Увидел я перед собой уже и мать его с платочком повязанным на подбородке, подавшую квашеную капусту под солёные огурцы, всё «свежая, только что, сынок».
Нет, меня будут ждать, соврал я. Кому пойдёт в дом к человеку? Нет уж.
Ну рассказывайте! засмеялся он. В гостинице мест на две недели нет экскурсии по ремесленным промыслам, народ к нам валит свечи ведь у нас, необыкновенные! Ручная работа, на любой праздник, на весь район кормятся… А вы, небось, думали на вокзале перекантоваться. Это вредно для спины, вы не знали? Соглашайтесь! Вы баню уважаете? приставал Михаил.
Не по мне баня! Я с вами никуда не пойду! вспылил я, вставая, саданулся о верхнюю полку, ругнулся.
Как нарочно зазвонил мобильник.
Возьмите трубку, поднял брови Михаил. Дальше за Петраковыми уже не дозвонитесь наши башни всё же лучше ловят.
Ваши? хмыкнул я. А вы что, губернатор Чукотки?
Можно сказать… Вот, перестали звонить и жаль!
А мне вовсе не жаль! Снова звонит жена Нина. Я уже знаю, что она скажет: «Погорячилась, глупости наговорила, жду, прощу…» Плевать! Всё ей не так, чуть слово поперёк в слёзы. Всё у неё гормоны. Хорошо хоть командировка в эту даль, да и ладно. Еду за завод землю присматривают мои хозяева, ну и пусть торгуются. Хотя директор Никифоров вроде дядька упрямый, за каждой щепкой держится.
Я даже разозлился от своих мыслей. Один, да и что с того? Мое слово не последнее. Сам завод, сами свечи не интересуют. Когда дома неразбериха, в голове тоже.
Я даже не заметил, как весна прошла мимо вишня цвела без меня, черёмуха тоже. Сирень не рвал, одуванчики не топтал всё жена с Феней, а я работаю. Кажется, забыл, как пахнет квас и как шелестит старый киносеанс на плёнке в субботу.
Ужинать пойдёте? спросил вдруг Михаил, закрыв журнал. В ресторане на вагоне вкусно кормят.
Не голоден, отрезал я.
Как хотите, я тоже не пойду. А вот вы признайтесь, почему едете? спросил как ни в чём не бывало.
Да завод ликвидировать еду. Всё равно развалят, под склад переделают, если что вообще не развалят. Кому он нужен тут, этот заводишко? сказал с досадой.
Как кому людям, не согласился Михаил. Для них ведь это не просто производство: там душа, творчество!
Тоже мне, сказочник… усмехнулся я и бросил спичку, которую зачем-то крутил в руках.
Совсем вы не цените то, что рядом. Свечи-то наши по России идут и за рубежом. Но вы, видно, человек нового устоя, воск не ваше дело.
Он ушёл, а я так и остался у окна. За ним уже густела тьма, словно поезд неспеша врезался в вату. Только недавно в окне мелькали бескрайние русские степи а теперь всё исчезло.
И стал я думать о Нине, о том, как многое не так. Она говорит «оставь окно открытым», а на самом деле ждёт, что закрою. Она «ничего не надо», а видит платок в витрине надо купить. Она хочет поцелуя, а я, бревно, не понимаю. Как другим удаётся? Сидели мы раз с приятелем в ресторане, а рядом «золотая свадьба». Пара та улыбается, женщина мужа одёргивает, а он только нежно к ней прижимается. Сколько соли они вместе съели? Может, я просто не создан для семьи?.. Может, нужен ребёнок?..
Стал жалеть себя, даже курить потянуло. Хотя вот как две недели, бросил. Нине нельзя дыма.
Телефон снова зазвонил «Нинка» на экране, фото, где она смеётся, уткнувшись в ромашки. Я сердито толкнул телефон чуть не свалился со стола. Сердился на себя и жизнь, уж не надо ли было жениться?.. А ведь хотели.
Звонила она настойчиво. Я вздохнул и ответил.
Алло! Я в поезде, связь пропадает!
Серёж… прости… Нина, как всегда, путалась, когда хотела загладить вину.
Говори уже!
Серёж… В общем… Пока не точно, но, кажется, мы скоро станем родителями.
Я только рыкнул, не найдя слов, а она сразу перебила:
Нет, ты дослушай… Была неправа, прости, наговорила лишнего… Ты лучший. Я не потому что боюсь одна остаться… Просто страшно стало… Я даже не поцеловала тебя перед поездкой. Ты вообще ел? Не смей покупать чебуреки! торопливо говорила она. Алло! Алло!
Она бормотала что-то, а я смотрел в чёрное окно, глупо улыбаясь. Это случайность? Новый путь? Уже и думать не надо: ребёнок будет.
Нин… прохрипел я, страшно захотелось, чтобы она была здесь, рядом, согревала своим дыханием…
Любовь химия, да необыкновенная: то вспыхнет, то словно гаснет, а вдруг снова разгорится стоит подуть. Надеюсь, мы с Ниной из тех, кто бережёт огонь. Мы не ссоримся надолго, ночью она всегда прижимается, и мне неудобно но я не усну без этих объятий.
Серёж! Со связью что-то, не слышу! вдруг крикнула Нина.
Всё хорошо, слышишь? Быстро всё улажу, приеду. Только по улицам без шапки не ходи и кофе не лей на ночь! сказал я строго, оглянулся на дверь, чтобы только она не услышала признания.
Я тебя люблю.
И тут дверь резко отъехала, Михаил занёс в купе пакеты еды.
Вот, ужин вам. Не обижайтесь, Сергей! разлаживал он копчёную рыбу, картошку с укропом, крылышки, хлеб, всё на стол. Раз в баню не идёте так уважим по-другому!
Уважите? Зачем? Вы мне ничего не должны. Пойте сколько считаете нужным!
Я ведь директор этого самого завода, Никифоров Михаил Романович. И плохо пою, жена всегда говорит. А пою, когда нервничаю. Хотел вас узнать, вот и зашёл… сел, вздохнул.
И кто я, какой человек? спросил я.
Да обычный вы, нормальный человек, чиновник. Может, и правы вы, старью махать не стоит. Может, пора новое строить… Но съешьте! Не взятка! Просто захотелось кого-то угостить, знаете, широкой душой…
А давайте «Я поля влюблённым постелю» споём из Высоцкого? Или «Милая моя» Визбора? вдруг ляпнул я весело.
У вас что новости хорошие? тихо спросил Михаил.
Да, может быть. Случилось, или только вот-вот произойдет, улыбнулся я, глядя на телефон.
Поздравляю… В дороге, знаете ли, многое решается самó… Начинаешь обдумывать, что откладывал…
Но я вынул из портфеля чертежи, положил на койку:
Раз вы директор давайте думать тут же. Вот цеха, склады, подъезды… стал я чертить.
Ну да… Михаил тоже наклонился, отодвинул лотки, одеколоном чуть пахнуло от него. Давайте. Может, спасём…
Надо модернизировать! На новых обучать старых! Рекламу! Смогли бы, как считаете? увлекся я так, что сам поверил.
Мы спорили всю ночь, чертили, ели печёную картошку, строили планы.
А потом, конечно, пели.
Проводница заглядывала, думала выпили, но села рядом, тянула тонким голосом: «Милая моя… солнышко лесное…»
Господи, как же мне было хорошо! Всё было напоено укропом да Нининым «Люблю тебя!», да Михаила радостным «Вот так!» Он уже мысленно по новому заводу ходил, новые залы представлял.
Мы уснули за полночь, я проснулся уже один Михаил, как обещал, вышел раньше.
Мы встретились на заводе ходили, мечтали. Там мне подарили красивую свечу в виде девушки с зонтиком. Нине свеча очень понравилась нам на счастье. Гости спрашивают, где достал.
Миллионы планов… Но не суждено было этому сбыться. Проекты «завернули» в городской управе, завод закрыли, но ломать не спешат. Стоит с выбитыми окнами, зарастает крапивой, рядом пункт приёма стеклотары, новые «реформы».
Михаил Романович не сдался работников пристроил в соседний район, там и трудятся. А мы с Ниной с дочкой Леночкой ездим к ним в гости теперь с Клавдией Олеговной, женой Михаила, наконец попарились в бане, наблюдали, как художник закаты рисует. На каждый приезд поём, но тихо наша Лена так чутко спит.
Вот это степи, леса, и небо всё останется после нас, и это меня радует. Пусть Лена всё это видит: у неё это не отнять, никакая перестройка не разрушит.
Жаль завода, надежды были. Я ведь ночью поверил могу горы свернуть, как ощущение счастья меняет душу…
Мы хотя бы попытались. Всё-таки есть, что вспомнить и маленькие митинги, и статьи в «районке», и последние свечи, и чай на прощание из настоящего самовара…
А я до сих пор куда-то еду, поседевший и сутулый, только небо за окном не чёрное а бархат, усаженный бриллиантами-звёздами. Это навсегда. Хорошо.
Комментарии (0)