Ты почему о матушке не позаботилась? разнесся по всему вагону гневный голос золовки.
Тот старый плацкартный вагон до сих пор помню густой запах железа, пыли и яблок. Последнее, кажется, исходило от моей попутчицы, аккуратно перегрызающей яблоко, завёрнутое в белую салфетку.
Я, Ирина, избегала смотреть на промелькивающие за окном хилые берёзки и ощущала стервенящую усталость не столько от долгой дороги, сколько от ожидания неприятностей. Только представьте: двенадцать часов пути бок о бок со свекровью, Валентиной Андреевной. Ничего доброго в этом предчувствовать было нельзя.
Билеты на верхние полки, причем обе в одном отсеке, это, конечно, идея Ольги, свекровиной дочери. А я, как водится, согласилась. Теперь чувствую, как Валентина Андреевна тяжело и долго смотрит исподлобья, и уже ясно: что-то будет не так.
Свекровь не полезла на своё место, а устроилась у окна, разложив на столе сумку с едой, застеленную вышитой накрахмаленной салфеткой.
Семьдесят годов почти, а держится прямо, с военной выправкой, взгляд у неё цепкий, командирский.
Ограничилась обследованием соседей: два парня в наушниках напротив и мужчина лет за пятьдесят на боковой полке, который сразу в книгу уткнулся.
Ну что, Иринушка, расположились? голос Валентины Андреевны был мягкий, но в нём сквозила досада. Жаль только, что сверху.
Ничего, место хорошее, Валентина Андреевна, сказала я, ставя свой рюкзак на полку повыше.
Верхотура… многозначительно выдохнула свекровь, обвела взглядом верхние полки. Что-то у меня тревожно на душе. Спину ломит, ноги к вечеру опухают Не заберусь, наверно, на верхнюю. Не в тех я годах уже.
У меня по спине пробежал холодок хорошо знаю эти нотки в её голосе. Это только начало.
Может быть, всё же отдохнёте? Я помогу, если надо, наверх залезть, осторожно предлагаю я.
А она уже разворачивается к парням напротив. На лице у неё улыбка, вымученная, надетая, как маска, но с оттенком беспомощности.
Мальчики, простите… Не смогли бы вы со мной местами поменяться? Билет у меня, видите, верхний… А ноги у меня и правда беда, варикоз На верх лезть это как на Эльбрус. Молодым-то легко, а я не могу.
Парни переглянулись. Ближайший из них снимает наушник:
Тёть Валя, мы эти места тоже неспроста взяли. Я высокорослый, не помещаюсь я там. А у второго спина, болит.
Я же только на чуть-чуть… Нам до Семиреченска паровоз длинный… Валентина Андреевна переходит на жалобный тон, тоненький-тоненький.
Нет, второй парень отрывается от музыки, мы свои места бронировали, нам так удобно, не поменяемся.
Зависла в вагоне неловкая тишина. А Валентина Андреевна глядит пристально, улыбка слезает с лица, как плохо прилепленный пластырь.
Затем набирает воздуха, вздыхает тяжело как будто всем этим молодым выносит приговор и поворачивается к мужчине на боковом месте.
Мужчина, может, вы согласились бы? Всё равно один, а у меня беда…
Тот откладывает закладку, глянул поверх очков устало и безучастно.
Женщина, у меня сердце, больное, врачи строго сказали: нижняя, боковая, иначе плохо будет. Нет уж, не обессудьте.
Отказ прозвучал, будто по вагону раскатилась глухая волна. Но свекровь её «нет» не испугает, наоборот, это только к бою.
Поднялась, прихрамывает (заметила я, что этого раньше не было), идёт по проходу, задевая полки.
Куда вы? спросила я.
Да не все, как эти… Люди должны помочь, бросила недовольно и, звякнув браслетами, ушла вдоль вагона.
Жгло меня стыдом. Видела, как она останавливается у каждой нижней полки, заводит привычный разговор: билет показывает, руку к сердцу, а в ответ только встревоженные, раздражённые, но неизменно твёрдые отказы.
«У меня малыш», «У самой с ногами», «Специально за нижнее доплачивал», «Нет, извините!»
Сначала сочувствовали ей, теперь уже сторонятся скрипят полки, перешёптываются, смеются украдкой. Гул одобрения не дождёшься.
Минут через двадцать вернулась Валентина Андреевна, вся побледневшая от обиды и сдержанной злости. Молча села к окну, выхватила телефон и резко зашептала:
Олечка? Дочурка, голос сорвался, жалкий. Я напряглась. Вот едем мы… Поезд наш… Вот беда, доченька, никто не уступает! Все молодцы, здоровые, на нижних а мне, матери твоей, куда? На верхние лезь. А ноги уже не держат, и спина… Все отказали! Все, и Иринка тоже. Сидит себе там, и не защитила даже меня, ни слова не сказала. Как чужая стала… Нет, я никого ни о чём не просила сама всё видела… Да.
Щёки у меня полыхали. Хитро она не так всё и было. Я ведь не охраняла свою полку, а была в замешательстве, слишком хорошо понимая, к чему всё это ведёт. Но опять в её рассказе делаюсь я эгоистка, чужая. Валентина Андреевна всхлипывает и бросает в мою сторону страдальческие взгляды. Потом протягивает телефон:
Ирина, Оля хочет с тобой поговорить.
Я взяла трубку, сдавив зубы.
Алло, Ольга.
Ира, что вы там творите?! резкий голос, будто щёткой по стеклу. Ты в уме?! Маму по вагону посылать побираться? У неё ноги, ты разве не могла договориться? Искать ей место?! Или на мать плевать хотела?
Слова били, как пощёчины. Соседи напротив уже прислушиваются.
Оля, тихо отвечаю, мы обе с Валентиной Андреевной на верхних полках. Все нижние заняты. Кто-то специально взял для удобства. Я никого не унижала и не могу лишить людей их мест. Это даже не в моей власти.
А в чьей?! Ольга заорала в трубку. Ты же её сопровождаешь! Ты должна была обеспечить комфорт, а не устраивать ей квест через весь вагон! Тебе абсолютно не важно, как мать доедет?!
В этот момент моё терпение кончилось. Бессилие их упрёков наконец разлилось гневом.
Обеспечить? мой голос зазвучал громче. В вагоне притихли. А кто покупал билет вашей маме? Ты, Ольга. Ты знаешь, что у неё ноги, спина почему ты выбрала верхнюю полку? Почему я, невестка, должна теперь ходить по вагону, по-вашему, выклянчивать чужие места?! Может, тебе надо было с кассиршей пообщаться? А не валить всё на меня, сидя у себя дома!
Тишина стояла на линии. Валентина Андреевна изумлённо ахнула. Парень напротив чуть не рассмеялся.
Как ты разговариваешь?! зашвырнула Ольга.
Так же, как и вы. Вполне прямо. Твоя мама взрослая, захотела поменять место но не вышло. Это жизнь, Ольга. А обвинять меня сейчас просто лицемерие. До свиданья.
Я чуть не хлопнула телефоном, вернула его свекрови дрожащей рукой.
Вагон, натянувшийся былым драматизмом, теперь притих. Валентина Андреевна глядела на меня круглыми глазами, будто от реально случившейся несправедливости готова была расплакаться, но спектакль должен продолжаться.
Через минуту она опять двинулась к мужчине на боковой.
Теперь у неё была не только больная спина, но и раненые чувства. Она говорила тише, жалостливо, всеми силами добиваясь сочувствия.
Мужчина… ну, пожалейте вы старушку. Я не высижу, одна здесь чужая…
Он посмотрел то на неё, то на меня, потом в пыльный потолок, глубоко вздохнул.
Ладно уж, устало произнёс. Только перестаньте весь вагон терзать!
Триумф Валентины Андреевны был тяжелый, безрадостный. Она устроилась на боковой полке, вся из себя страдалица, довольная выигранной битвой. Мужчина забрался наверх, будто сам себя сослал на каторгу.
Вагон погрузился в сумрак, за окном хлопала ночь, мерцали огоньки деревень. Я лежала, не в силах уснуть от стыда и опустошения.
Знала: на завтрашнем семейном обеде и у родственников история за столом будет другой. О чужих, бессердечных соседях, невестке-крикухе и великомученице-матери, которая таки достучалась до сочувствия.
Но той ночью, в сердцевине сорокалетнего вагона, думала я лишь об одном. О вечной чехарде упрёков.
Дочь покупает билет на верх, чтобы потом обвинять меня. Свекровь, не способная поговорить с дочерью переносит весь груз претензий на меня. И я, оказавшаяся и жертвой, и виноватой, впутанная по доброте в их спор.
Я повернулась, посмотрела Валентина Андреевна не спит. Глаза светятся в темноте.
Иришенька, не держи зла… Нервы мои… и Олечка вспыльчивая.
Это не прощение, нет только повод для новых жалоб.
Да нет, не обижаюсь, устало отвечаю. Спите, завтра день тяжёлый.
Потом, прежде чем задремать, беззлобно спрашиваю:
А почему Ольга билет-то низом не взяла сразу? Сколько бы нервов сберегли.
В ответ мёртвое молчание, и тут стало ясно: ответа не будет.
Потому что в этой вечной игре в «семейную заботу» правила кто-то сам придумывает, а последствия всегда для другого.
Вот тогда я окончательно это поняла. За окнами тянулись чёрные поля, вспыхивали вдалеке деревенские огоньки.
А поезд мчался вперёд, увозя нас всех упрямых парней, мужчину с больным сердцем, Валентину Андреевну на её добытой боковой полке, и меня, Ирину, впервые не ощущающую вины.
На Семиреченск, к длинному родственному застолью, где я уже знала эта самая история будет пересказана по-новому.
Сообщение
Душный росс… появились сначала на .
Комментарии (0)