Украденное счастье
В холодный зимний день, когда ветряные коридоры между двумя заборами были заметены снегом, встретились две женщины та, кто по закону и справедливости была женой Григория, и та, кому, казалось, по праву сердца следовало быть рядом с ним, но не суждено было стать… Мороз стянул всю деревню, люди попрятались кто куда, одни только тени и хрусты на берегу деревенской тишины.
«Всё это дурной сон», мелькнуло у Марии в голове, когда она встретила взгляд Оксаны, своей молчаливой соперницы. Оксана забавное дело и не знала о чувствах Марии. Звали её так, Оксана Семёновна.
Для Марии Григорий был вершиной мечты, никогда недосягаемой. Она и представить не могла, что Оксана давно уже его жена, хозяйка его дома, мать его сыновей, бабушка его внучек. Этого не могло быть, не должно было быть. Во сне часто виделось Марии: всё иначе, всё по-другому, а наяву гнетущая реальность, в которой все игры с судьбой окончательно проиграны.
«Нет! Не поверю! Не приму!» изо дня в день твердило себе сердце Марии всякий раз, когда она видела Оксану: издали или вблизи. «Не могла бы эта женщина встать под один закон с нами! Она по чужому закону живёт, по фальшивому! Если бы имела волю не была бы женой Григория! Не была бы матерью его детей, бабушкой его внучек!» Но что страшнее всего никому не докажешь, что произошла подмена, никто не поймёт, никто не поверит, никто не увидит огромной ошибки. Лишь Мария Видяева, одна на всем белом свете, держала в себе страшное знание.
Человеку дано многое: кто-то рождается без рук, кто-то без слуха; есть уроды, есть безумцы, есть те, чья судьба предрешена гибелью… Но такие беды на виду. А Марии условно досталась смерть души, которую никто не увидит, никто не услышит глухая, холодная, молчаливая.
И вот сейчас, на крохотной заснеженной тропке, Оксана Прокофьевна вдруг повела разговор:
Как ты живёшь, Мария Григорьевна?
Живу, коротко ответила Мария, пряча застывший в груди холод.
И я вот живая! уверенно, даже с весёлым вызовом повернула Оксана лицо сначала к одному, потом к другому краю тропинки. Видишь?
Белое лицо её, чистое, с большими круглыми глазами, рассказывало всё само за себя. В Покровском все знали ни разу она не ложилась спать, чтобы не умыться простоквашей. Одетая в чёрную костюмовую куртку с белым меховым воротником, в пуховую московскую шаль и в новые валенки всё празднично, всё к воскресенью.
Мария только глянула и по выправке, по роскошной шали, поняла сегодня воскресенье. Забыла было про день недели, а вот Оксана вся в воскресной нарядности.
И чего это тебя, Мария Григорьевна, к нам в Заречье занесло нынче? Куда путь держишь?
В Заречье Мария забрела не случайно: третий день не видывала Григория Ивановича, сердце не на месте было. Хотела глянуть на занавески в его окнах, понять по ним жив ли, здоров ли Григорий.
Одно движение и за плетёнкой можно было увидеть два окна его дома. Мария не подняла глаз, а Оксана мельком глянула на свои окна и снова спросила:
Куда идёшь-то?
Так, просто.
Оксана усмехнулась, и стало ясно: не верит.
Как муж твой, Михаил? Давно что не видно, не слыхано про него.
Живёт он, Мария тяжело выдохнула, деревянными делами своими занят, крылечко для кого-то делает, молча живёт, ни шума, ни слова… И вдруг шагнула к Оксане, спросив требовательно: А как у вас Григорий Иванович? Человек известный, наверное, в трудах весь?
Другая бы женщина уже вспыхнула бы ревностью, кинулась в бой, запретила бы подступать к своим, но Оксана была не из таких. Покраснела, слезы по щекам потекли, но в них растаяла вся злость. Её щёки налились живыми слезинками.
Потом мирно, открыто, без злобы ответила:
А что ж, Григорий Иванович почти каждый день бывал у вас в сельсовете, тебе ли не знать?
Три дня не появлялся… выдохнула Мария.
В Оксане было что-то такое особенное, что сделало её женой Григория. И сделалось страшно Марии, что Оксана не кричит, не упрекает.
Он такой всё время в трудах и заботах. Без дела не может, даже молодым был такой… спокойно сказала Оксана, хоть в сельсовете, хоть дома.
А не скучно с таким? Серьёзным, заботливым, без огонька? Всю жизнь прожить?
Оксана чуть промолчала, полусерьёзно улыбнулась.
Было скучно, что уж. Молодость не заметила. Старались в праздники гулять, а ему не до этого, книжку читал да детям байки писал. Но потом дело другое пошло.
А чего ж за такого пошла?
Отца слушалась. Отец, покойный, научил: поскучаешь да потом спасибо скажешь. И вправду, со временем всё восполнилось. Других жен синяки и скандалы, а у меня тихо. Вот поэтому и заслужила я, что муж добрый.
Лёгкая твоя женская доля.
Самая что ни на есть настоящая, просто ответила Оксана.
Пошли они вместе, словно лучшими подругами стали, плечом к плечу по всем на виду, обе нарядные, обе красивые. Одна королева каблучков, вторая босоногая душой, но шагали дружно, молча.
Притянула Мария Оксану за руку, весело смотрела ей в глаза:
Завела бы в гости хоть раз! Никогда у вас в доме не была.
Оксана чуть споткнулась, но не возразила. Вот калитка, вот дом Григория скромный, с печной синеокой плитой, в главной комнате дети, внучата, да жена сына Лиза босая, веснушка, беременная, что-то шьёт, удивляясь приходу Марии.
В кладовой за стеклянной дверцей книги. Их в Покровском редко встретишь, а у Григория есть. У Марии в молодости книг было больше, когда она служила у господ, мыла полы, носила воду в помещичьем доме. Тогда господский сын, когда приезжал из гимназии, читал ей книги и учил грамоте… Однажды попытался обнять её, грубо и не по-молодому, и был за это сброшен с красного дивана с львами и всё на том кончилось.
Лето то стало для Марии летом беды: с братом уехали в Сибирь, поехали, да не доехали брата сгубила хворь. Оставалась Мария одна: чужая среди своих, с тоской по другим людям, про которых читала в красивых книгах с золотым тиснением, но так и не узнала…
Теперь в доме Григория книги, которые он прочёл, а она нет. Её круглая обида: что ему досталось все знания, а ей не крошки, не смелости спросить…
Оксана меж тем сняла валенки, куртку на печь закинула:
Раздевайся, говорит. Пусть книги читают, некому мешают. Бог с ними! Другая бы сожгла, чтобы муж пустым делом не тешился, а я терплю: Лишь бы не бранился со мной, и ладно…
На печь забралась Мария, только дверь в сенцы открыла, как вдруг вбежал Барин, дворняжка устиновская. Оксана на него:
Цыц! Вон с избы! Без толкукат перелазишь!
Барин ни шагу не сделал лёг на пол, заплакал, заскулил.
Где хозяин? спросила Мария, сердце подскочило к горлу. Григорий Иванович где?
В лесу, верхом, с утра уехал, равнодушно ответила Оксана.
Мария тянется к Барину шерсть мокрая, липкая, кровь на пальцах. Кровь! шепчет. Не Барина это кровь…
С чего взяла? огрызается Оксана. Он драчуна хоть куда. А если нет ран у пса, может, Григория?!
Тут у Оксаны сдали нервы: кинула ухват, пнула Барина, ушла в горницу.
Да здорова будет! Божьей защитой вернулся он со всей войны, и нынче не дай бог, чтоб пропал! Не верю я тебе, и не поверю…
Снег по кухонному окну ползёт, барабанит, будто кто чешет стекло… Мария чуяла: беда в лесу случилась, и не ждёт там ни пощады, ни милости.
Лиза, звеня иголкой и слезами, испугалась: Беда! Батя в беде!
Барин скребётся в двери.
Беги, Лиза, коня запрягай, пойдём! Барин поведёт нас по следу!
Коней нет дома! Батя на Мокошке уехал, Соловый у мужа… Лиза рыдает: Хоть убей, нету коней!
Мария вырывается прочь.
Чуть позже муж её, Михаил, вышел во двор. Видит: Мария собирает сбрую на кобылу, около неё скачет сигнальный устиновский Барин.
Куда же ты, уж вечереет… робко спрашивает Михаил.
Надо, Миша, надо! Открой ворота!
***
В лесу, где снег лежит вровень грудью, Мария находит Григория. Его лицо бело, как небольничное покрывало. Он прошептал:
Кто здесь?
Она не верит жив ли он. Но жизнь теплеет у Марии в душе.
Конь мой Мирошка… Неужто умер?
Умер… склонившись к холодному боку коня, шепчет Мария.
Как же волков отогнал? сквозь бред спрашивает Григорий.
Двоих подстрелил, остальные кинулись… Он рукой показал на убитого волка у сугроба, кровь алела, снег был холоден.
Григорий тянется к ней, кладёт ее руку на нос коня горячая капля.
Значит, и конь умер?
Умер…
Откуда ты тут, Мария?
Не должна бы я тут быть, не моя это тропа, но тебя нет нет и другой! Запомни, Григорий!
А Мирошка? совсем слабым голосом просит.
Холодный…
И я холодный…
А вот и врешь! Не до конца выстыл! Как хоть капля тепла есть заберу тебя себе! Не отпущу!
Она грузит его в сани, кричит лошадке: Давай, детка, тяни!
Барин воет, не хочет оставлять коня. Лижет его морду, плачет по-собачьи.
Спина? спрашивает Мария.
Цела…
Живот?
Цел…
Ноги?
Выдрана выше колена…
Куда меня везёшь, Мария?
Довольно тебе лгать! Не чужого человека беру, везу своего!
Он только дивится, не верит.
Теперь я твоя сестра милосердия! Всё! Настал мой черёд миловать тебя столько, сколько захочу!
Он в отчаянье:
Мария, это не дело…
Хватит! Сколько обману жить? Сколько прятаться под чужими словами? Всё! Везу домой и пусть скажут: нашла в лесу своего, подобрала!
Трясли их сани по ухабам, луна криво висела над сугробами. Барин вдруг бросился вперёд, Мария притормозила.
Впереди казалось, кто-то ещё был, чужой или свой.
Появился Шурка, зять Григория. Крикнул:
Своих жди! Кто тут?
Барин растерянно лаял, Григорий молчал.
Кто? опять Шурка.
Я, выдохнул наконец Григорий.
С кем же, батя? Кто с тобой?
Из беды везу я его, ответила Мария.
А Мирошка где?
Нет больше Мирошки. Мне сильно больно…
Кто тебе навстречу поспел? спросил Григорий.
Лиза! ответил Шурка. Да я, батя, с Мишкой и не пил, хоть проверь.
Ты трезвый?
Хоть сейчас дыхну!
В чьих санях поедешь, батя?
Получишь в своих или в Машиных? неуверенно спросил зять.
Ответ Григория мрачен и тяжёл: останется ли он рядом с Марией, бросит ли вызов всему свету… или?
В своих поеду, сказал и отвернулся.
Шурка помог поднять тестя, обошёл Марию, не взглянув. А Мария, ещё не веря, качнулась:
А как же я? Как же я?..
Григорий вздохнул, скривился от боли.
Как же я-то? растеряно звенело в голосе Марии, как же я?..
Но снег не отвечал, тьма крепла. И уехали они прочь: одни домой, другие к своей вечной зимней тоске, не высказанной и не пережитой до конца.
Комментарии (0)