Нина Васильевна, ну сколько можно?! Клавдия Петровна стояла у порога, опершись плечом, будто боялась, что её прогонят. Уже семь лет прошло. Семь, понимаете? Вам всего сорок два, вы ещё молодая. Жизнь ведь у вас вперёди.
А я стою у окна, там знакомая зелёная калитка, краска понизу слезла, хотела много раз перекрасить, да всё не доходили руки. Как будто сама жизнь останавливала.
Клавдия Петровна, может, чаю?
Да при чём тут чай! она переступила с ноги на ногу, не уходила. Я про Аркадия СемЁновича! Хороший он человек, врач, с квартирой в Черемхове, машина у него, внимательный, а вы…
А я что?
Как к чужому! Вот как.
Я отвернулась. На плите закипал чайник, медленно прошлась по скрипучим половицам каждую знаю на ощупь, третья от входа тянет, пятая проседает.
Ставлю вторую чашку. Садитесь, Клавдия Петровна.
Она вошла в дом, всё озиралась, будто впервые. Фотография на буфете бросалась в глаза: мужчина лет тридцати пяти, в серой куртке, с картой в руках, засмеяно щурится на солнце.
Геннадий твой, чуть слышно прошептала соседка.
Гена, привычно поправила я.
Комиссия уже пять лет как всё закрыла, всё по документам, ты ж знаешь?
Знаю.
Тайга такая… следов не остаётся. Болота, леса, пропали все вместе четыре человека…
Знаю, Клавдия Петровна.
Чайник зашипел. Я налила воду по чашкам: одна синяя, с цветком, другая белая с отбитой ручкой, всегда на краю.
Клавдия Петровна села, глянула на белую чашку ничего не сказала, давно уже не говорила.
Аркадий Семёнович зайти завтра хотел, лекарство вам привезти. Вы ведь брали прошлый раз.
Пусть приходит. Я дома.
Вот и слава Богу… она обхватила чашку двумя руками, отхлебнула молча. Вот и пусть.
В саду за окном качался куст смородины, листья начали желтеть конец октября. Смородину надо резать до снега, раньше всегда Гена этим занимался, что-то пробурчит, а я и не запомнила что именно.
Надо было запомнить.
Жили мы тогда в городке, что звался Листвянкой, хоть лиственницу там вырубили давно, человек три тысячи, больница, пара магазинов, клуб, где по пятницам ставили старое кино. Я работала в библиотеке «Центральной», хотя другой-то и не было. Книги выдавала, списки вела, по средам детям читала вслух. Так и шла жизнь негромко, ровно.
Про меня разное болтали: кто с уважением мол, верная, кто с жалостью ждёт своего неизвестно чего, а кто покрутит пальцем у виска тихо, чтобы не разнесли сразу. В маленьких городках все границы на виду.
Аркадий Семёнович Зорин приехал сюда три года назад по распределению, районному доктору было уж под пятьдесят, приболел сильно, а замены не нашли. Зорин нарисовался к сентябрю: в длинном пальто, два чемодана, под мышкой журналы медицинские. Вдовец, детей не было, сорок семь лет.
Я пришла к нему справку брать, и, говорят, что-то в нём сразу переменилось долго глядел мне вслед. Клавдия потом рассказывала: мол, как судьба тебе.
Я молчала хороший был человек Аркадий Семёнович, внимательный, тихий. Книги приносил, что специально из города заказывал знал, что я люблю читать. Как-то раз починил замок на воротах, просто так, между делом. Калитку зелёную не тронул будто чувствовал.
Но всякий раз, когда он садился за этот стол, я видела, как рука тянется к белой чашке с отбитой ручкой, и не могла её убрать.
Несправедливо по отношению к нему понимала, да не умела иначе.
В тот год ноябрь пришёл с ливнями не с теми, что шуршат по листве, а с настоящим холодным дождём. Лупил по крыше, по оконницам, крыльцо заливал. Земля стояла вся в лужах.
Я всегда топила печку от батарей не то тепло. Сидела с книгой возле огня, слушала, как потрескивают дрова, как стучит дождь и что-то в этом было даже уютно, если бы не глухая пустота внутри.
Ещё десять лет назад Геннадий Вострецов, тридцать восемь лет, старший геолог разведки, уехал на Север. Каждое лето экспедиция, к осени возвращался. Я его провожала у самой калитки. Говорит: жди. Я в ответ: буду. Прямо без клятв.
А в тот раз не вернулся ни к октябрю, ни к ноябрю. В декабре первые тревожные вести: группа ушла в тайгу и не дошла. Искать начали в январе, когда стужа отпустила. Нашли только вертолёт за сотню километров, лётчик жив, ногу сломал, рассказал: высадил группу, как положено, и всё, дальше следов нет.
Два года их искали. Потом официальная бумага, то самое слово, которое я не читала вслух. Все документы, всё по закону. Районный прокурор, добрый такой усталый человек, сказал имеете право на компенсацию. А я только поблагодарила, бумаги в руки и домой, а на дворе лето, шиповник цветёт.
Я тогда чайник поставила, суп сварила, кота Фомку накормила восьмой год с нами жил, сейчас у миски сидит, как ни в чём не бывало. Пошла к буфету, поправила фотографию Гены. Всё.
В пятницу пришёл Аркадий Семёнович, как и обещал. Лекарство привёз, антоновку в кулёчке яблоки крупные, к морозцу.
У Марьи Купчихи купил, она нынче много собрала, снимает плащ. Говорит, зима будет мягкой.
Проходите. Чайку?
Если не в тягость.
Я чайник поставила, он на своё место у окна. Дождь стучит по стёклам, ветки смородины скребут раму.
Давление как?
В норме. Я утром померила.
Хорошо. Всё-таки регулярно пейте, не ждите обострения.
Понятно.
Он горсть яблок выложил, задумался будто что-то хочет сказать.
Нина Васильевна…
Слушаю вас, Аркадий Семёнович.
Он долго смотрел на меня. Потом будто решился:
Хотел спросить, не согласитесь поехать в воскресенье в Черемхов, в театр. Говорят, хороший спектакль привёз гастрольный ансамбль.
Я удивилась прежне такого не предлагал.
Подумайте, если не хотите не настаиваю.
Я чай разлила. Его синяя чашка справа, белая с отбитой ручкой слева, как всегда.
Я подумаю.
Он чуть потеплел в лице, не улыбнулся, но будто оттаял.
Пили чай молча, но это молчание не давило дождь стал реже, в сумерках зелёная калитка казалась серой.
Аркадий Семёнович ушёл к восьми, попрощался просто, без ненужных слов, без лишнего прикосновения, ценю это.
Вернулась в дом, сняла его чашку, помыла, осталась белая на столе всегда так.
Вот, сказала я вслух, Фомка поднял голову мол, снова разговариваешь сама с собой.
Ночью дождь усилился. Лежала, слушала. В полвторого показалось скрипнула калитка, но не двигалась, ветер. Всегда калитка скрипит по ветру.
В три снова звук, уже не просто ветер. Где-то по крыльцу шаг неторопливый, неуверенный.
Я встала, халат накинула, пошла, минуя скрипучую половицу, стараясь наступать вправо. Открыла дверь.
На крыльце под навесом, что дождя не держал стоял человек, насквозь мокрый, в военном плаще, с мешком. Седой. Лицо другое, не такое, каким помню: осанка другая, плечи, черты и шрам бледный от брови до щеки. Но глаза прежние.
Я смотрела и молчала, он тоже. Дождь шумел.
Нина, хрипло, будто голос чужим стал.
Я шагнула назад, не приглашаю и не прогоняю. Просто не стоять на одном месте, ноги не держат.
Гена… не вопрос, не утверждение. Просто имя.
Я не знаю, как объяснить… говорил он, Я всё понимаю.
Я смотрела, потом тихо:
Заходи. Ты же мокрый.
Молча протянула ему старое полосатое полотенце всё висело там, где привыкла. Фомка из комнаты вышел, обнюхал сапог и отошёл: старый стал, переменам не удивляется.
Откуда идёшь?
Из Черемхова, пешком. Автобусы в такой дождь не ходят. Мог бы подождать до утра, уж очень не мог.
Садись.
Включила свет, он сел за стол боком. Я чайник поставила, удивлялась внутренней тишине всё внутри застыло, как земля под снегом.
Есть будешь?
Если есть что-то.
Я достала вчерашний борщ, поставила греться, нарезала хлеб, делала всё медленно как всегда. Он наблюдал за руками.
Я тебя не помнил, вдруг сказал он.
Я остановилась.
Не помнил?
Совсем. Долго. Вертолёт падал, это помню. Удар. Потом пустота. Очнулся у людей. Не знаю, кто нашёл. Или сам дошёл…
У каких людей?
Там, в тайге. Старообрядцы-отшельники. Старик, старуха и внук их. Я там лежал в горячке, не знал кто я, ни имени, пустота. Потом смутные сны, какие-то запахи, лица.
Я борщ налила, он ел медленно, потом быстрее. Я его слушала, чай поставила, сахар рядом. Белая чашка лежала как всегда, на привычном месте.
Когда стал вспоминать?
Не сразу. Сначала отдельные детали: лицо, руки, запахи. Как хозяйственное мыло у старухи в избе было, от него каждый раз что-то ощущал, не мог понять что. Имя вернулось только через три года сначала просто «Нина». Потом лицо, город, кусочки памяти. У внука была карта нашёл Листвянку. Долго ещё только имя помнил…
Почему не написал, когда вспомнил?
Я не знал, найдёшься ли ты, долго фамилию свою не вспоминал, потом город. Потом письмо в геологическое управление послал отозвались, объяснили, что по бумагам меня нет. Документы надо восстановить.
Я знаю, что там написано, тихо сказала я.
Он кивнул:
Устал очень.
Постелю тебе в маленькой комнате. Всё как было.
В глазах у него мелькнула боль и облегчение вместе.
Это там, где я всегда работал?
Там же.
Он снял плащ, движения знакомые всё тот же привычный человек, и одновременно другой, медленный, осторожный.
Полотенце вот, горячая вода есть.
Я не знаю, как теперь… он остановился.
Я долго на него смотрела шрам, седые виски, эти руки, глаза.
Сейчас ничего не надо «правильно». Сейчас спать.
Утром я рано встала, сварила кашу, сервировала два прибора. Он вышел умытый, в своей прежней рубашке висела в шкафу все эти десять лет.
Нашёл?
Нашёл, висела. Я не был уверен…
Я не разбирала шкаф.
Он сел за стол, ел, Фомка тёрся об ноги, Гена его за ухом почесал.
Старый стал, сказал он.
Восемнадцать лет ему уже. Ветеринар говорит, рекорд.
Он всегда упрямый был.
В тебя, ответила я, а потом удивилась, как просто это теперь выговаривается.
Гена задумался, но не сказал ничего.
Нужно документы восстанавливать, в Черемхов съездить.
Знаю, где все бумаги в ящике, в маленькой комнате.
Он долго смотрел, опять молчал.
Через пару дней Клавдия Петровна нарисовалась, как буря. Я видела торопится, руками машет, новости по Листвянке разносятся быстро.
Я раньше открыла дверь, как будто ждала.
Это правда?! глаза круглые.
Геннадий Павлович дома, проходите.
Гена вышел из комнаты, а Клавдия на него глянула, застыла потом расплакалась вдруг.
Живой! только и сказала.
Живой, Клавдия Петровна.
Ну и как теперь?.. робко спросила потом, на кухне.
Живёт, так же ровно ответила я.
А Аркадий Семёнович?..
Не спрашивайте, попросила я, и Клавдия умолкла.
Чай пили молча. Вопросы, размышления мне отвечать не хотелось.
На третий день позвонил Аркадий Семёнович. Голос цепкий, спокойный, только чувствуется напряжение.
Я слышал… начал он.
Да, правда.
Молчание.
Я рад за вас, наконец сказал.
Спасибо вам. Если потребуется помощь, справки…
Спасибо, Аркадий Семёнович, просто ответила я.
Когда повесила трубку, вышла на кухню Гена у окна. Конец дождей, калитка почти не видна в сером мареве.
Кто звонил? спросил.
Врач. Зорин.
Молчание.
Он заходил, чай пил. Только и всего.
Ты не обязана объяснять.
Просто чтобы ты знал.
Он только кивнул.
Калитку не перекрасила, вдруг сказал он.
Не хотелось.
Он не стал переспрашивать оба знали, что не оттого рука не поднялась.
Тяжело складывались его дни здесь будто снова учился жить, занимать пространство, разговаривать без опасения, что скажет что-то лишнее. Тайга, скит там всё строго: слово попусту не скажут, каждый занят делом.
Ночами ходил по дому, тихо, чтоб не разбудить. Я слушала, делала вид, что сплю.
Однажды утром спросил:
Спишь плохо?
Привыкаю, сказала я.
К чему?
Что в доме кто-то есть.
Я тоже привыкаю.
Пили кофе в тишине тишина уже стала иной, мягче.
Вскоре случилась сцена, которой я боялась.
Аркадий Семёнович пришёл без звонка, как обычно, постучал я открыла, шаги Гены из комнаты уже слышны.
Добрый день, говорит Аркадий. Обещал помочь с бумагами, в Черемхове есть нужные люди.
Гена смотрел спокойно, без ревности, пожал руку:
Спасибо.
Я поняла вдруг внешнего противостояния не будет, а внутри что-то сложилось по-другому.
Аркадий сидел недолго, чай, контакты, объяснения. Потом ушёл, попрощался тихо.
Я смотрела в окно калитка под его рукой чуть облупилась, он и не заметил.
Ноябрь перешёл в снег, мокрый, робкий. Смородина облетела, куст оголился.
Обрежу, Гена сказал. Покажи секатор.
В сарае, замок.
Ключ на гвоздике…
Он всё сделал аккуратно, как раньше, тело помнит руки помнят.
Забор ещё подправить надо, по делу добавил, вошёл в дом.
Тебе не тяжело тут?
Он долго молчал.
Там было тяжело, не здесь. Здесь всё своё: ключи, половица, борщ. Это другое.
Какое?
Как учиться читать заново: буквы помнишь, а слова складывать учишься вновь.
Я поняла.
В городе, в библиотеке, люди допытывались как теперь? Узнала ли, ладят ли? Я не грубо, но твёрдо отшивала. Научилась.
А вечерами звенящая обыденность: Гена читает, я вяжу, рассказ про книги, его немногие слова про скит. Там жизнь была другой, он был благодарен. Говорил: тишина там живая, полный лес. Обещал как-нибудь вернуться, поблагодарить людей.
Я с тобой поеду, сказала я.
Он крепко посмотрел:
Вместе поедем.
Декабрь снег укрыл двор, калитка стала почти белой.
Вышла однажды на крыльцо подумала: весной перекрашу, наконец-то перекрашу.
Гена вышел следом, молчал.
В какой цвет? спросил.
Не знаю.
Может, зелёной оставить?
Можно, сказала я.
Он не спрашивал, почему она всегда была зелёной понимал без слов.
Пахло снегом, где-то топили елью, смолой.
Холодно.
Да.
Стояли рядом, не заходили, пока снег не начал падать снова, мелкий, тихий.
Думала тогда: как их дом выглядит снаружи? Свет в кухне, двое на крыльце самое обычное, а между тем такое дорогое.
Гена вдруг спросил:
Как ты держалась столько лет?
Я молчала, потом просто:
Не знаю. Жила, как умела. День за днём.
Говорили ведь отпустить пора.
Говорили.
Почему не отпустила?
Я посмотрела на него шрам, седина, всё это другое, но глаза те же.
Потому что не верила, что надо.
Он кивнул.
И хорошо, тихо сказал. Что не отпустила.
И я рада, Гена.
Идём, чай остывает.
Вошли. Половица привычно скрипнула. Фомка на кресле На столе две чашки: синяя и белая. В этот раз обе были заняты.
Гена взял свою, провёл пальцем по отбитой ручке, поставил ближе к себе.
Я смотрела. За окном гас день, шёл снег. Калитка на месте старой зелёной, крепкая.
Весной покрасим.
Комментарии (0)