Агафья, девочка моя, неужели тебе совсем его не жаль? причитает Людмила Петровна, тёща. Он без тебя пропадает, понимаешь? Совсем исчезает.
Я молчу. За окном во дворе мальчишки гоняют мяч. Девчонка в розовой куртке пытается у них отнять его, они смеются, отталкивают её, а она всё упорно лезет назад. Наверное, мяч её, просто мальчишки его захватили и играют.
Эта сцена заставляет меня почувствовать тоску, детскую упрямость и вредность. Я тоже когдато упёрлась к Серёже, а он надсмехался, иногда злился, часто врал.
Он отталкивает меня своими поступками, а я всё думала, что смогу спасти, исправить, отвоевать его. Три года я отдаю себя ему, забывая о себе. Мысли только о том, что меня ждёт сегодня вечером, где он, что с ним?
Ты слышишь меня, Агафья? голос тёщи прерывает мои раздумья. Я умоляю, поговори с ним в последний раз! Он всегда слушал тебя, ты могла влиять.
Я оборачиваюсь, Людмила Петровна сидит на краешке дивана, сумкой прикрывая колени.
Людмила Петровна, вздыхаю я. Я три года живу с ним, спасаю, лечу, уговариваю и плачу. Он обещает, а потом снова начинается. Вы всё знаете.
Знаю, золотко, отзывается тёща. Сейчас он на самом дне: две недели назад его уволили, квартиру я уже не узнаю. Он не моет посуду, не меняет постель, всё время только бутылка и друзья. Единственное, что просит, «мама, дай денег».
Я кивну, понимая её боль. Тёща утирает влажные, покрасневшие глаза.
За окном девчонка в розовой куртке наконец отбирает мяч и убегает, прижимая его к груди. На её лице сияет радость, будто победа.
Если ты вернёшься, он изменится, обещает Людмила Петровна, но голос дрожит. Я знаю, он ради тебя на всё пойдёт. Ты же знаешь, как он тебя любит.
Любил, поправляю я. Когда был трезв, любил сильно. А в состоянии опьянения он ругался, бросал тарелки. Помните, как я приходила к вам в ночной рубашке босиком? Он спрятал ключи, выгнал меня в подъезд, потому что я ругала его за то, что он пришёл домой в безумном виде, когда я уже звонила друзьям и врачам. Я тоже не стальная! Я ломаюсь, понимаете? Когда каждый день топчут твои чувства, они исчезают без следа!
Тёща опускает взгляд и тяжело вздыхает. Мы обе молчим, она нервно теребит потрескавшийся ремешок сумки.
Он не хотел. Он не понял, что делает, наконец говорит она.
Я понимаю её. Она мать, теряющая сына, не в силах его спасти.
Не понял, соглашаюсь. Я тоже понимала, что так жить нельзя, каждый раз, когда он приходит в три ночи и устраивает скандал. Я находила его «заначки» в унитазе, в шкафу, за батареей. Брал деньги из моего кошелька без спроса. Друзьяпьяницы звонили, просили привезти Серёгу домой. Всё это я видела, поэтому ушла.
Но он же твой родной! восклицает тёща. Муж твой! Ты клялась любить его в горе и в радости!
Она резко встаёт, сумка падает, раскрывая смятые бумажки, старый ситцевый платочек и пузырёк с таблетками. Мы собираем эти жалкие вещи с пола.
Клялась, говорю я. Горя оказалось слишком много, а радости совсем не осталось.
Тёща хватает меня за руку холодными пальцами.
Агафья, он не выживет без тебя! Понимаешь? Врачи говорят, печень уже отказывает. Ещё год и всё! Ты действительно хочешь этого?
Людмила Петровна, вежливо отвечаю. Я не хочу. Честное слово. Но и себя уничтожать не собираюсь. Если я вернусь, то умру раньше него, или стану вечной сиделкой, проверяющей, нюхающей, ловящей, спасая его до конца жизни. А если у нас будут дети? Как они будут жить в таких условиях? Я хочу детей здоровых, нормальных!
Но ты тоже его любила, шепчет тёща, заплачет. Любила же!
Любила, соглашаюсь. В прошлой жизни. Она закончилась, когда я поняла, что любовь не подвиг, не жертва, не спасение. Любовь когда обоим хорошо. А нам никогда не было хорошо, Людмила Петровна. Мне точно не было.
Тёща утирает лицо платком, шумно вздыхает и прячет его в сумку.
Значит, не поможешь? спрашивает она, чутьчуть сомневаясь.
Не помогу, подтверждаю. Потому что не могу, понимаете? Физически нет сил.
Тёща встаёт, криво застёгивает куртку и идёт к двери. Одна пуговица не попадает в петлю, но она этого не замечает. У двери останавливается и тихо говорит:
Он спрашивал про тебя вчера, когда был трезв. Такое сейчас случается редко. Спросил: «Как Агафья?» Я отвечаю: «Хорошо, сынок, у неё всё в порядке». И он кивнул: «Слава богу. Пусть живёт хорошо, она это заслужила».
Мне становится грустно, наваливается тоска по Серёже, которого я когдато любила, весёлому, нежному, заботливому. Он был таким, пока бутылка окончательно не стала между нами.
Передайте ему, что я желаю ему выздоровления, прошу я. Правда желаю. Но без меня. Пусть лечится сам, спасает себя сам. Я больше не могу жить за него.
Людмила Петровна кивает и уходит. Я слышу, как её шаги стихают в подъезде, потом хлопает дверь. Я подхожу к окну. Тёща идёт медленно, сгорбленная, маленькая, беспомощная. Мне её жалко до боли.
Вспоминаю, как бывший муж в наш последний совместный вечер кричал, что я сломала ему жизнь, что изза меня он начал пить, и что я его не понимаю, не ценю, потому что эгоистка. Вспоминаю, как уходила с одним чемоданом и думала: «Как же хорошо, что у нас нет детей».
Сейчас я живу одна в съёмной однушке в Москве, работаю, по вечерам читаю, смотрю сериалы или хожу в спортзал. По выходным встречаюсь с подругами. У меня обычная спокойная жизнь без потрясений, и я не хочу возвращаться в тот ад, где каждый вечер может снова случиться сорванный Серёжа, лежащий гдето без памяти.
Я не вернусь, потому что выбираю себя и свою жизнь. Я выбираю право быть счастливой, хотя бы спокойной. Это не эгоизм, а здравый смысл.
А Серёжа сам выбрал бутылку, и сделал это ещё задолго до меня. Я просто не замечала тревожных звонков, потому что любила его. Это его выбор, его ответственность, его жизнь. Но не моя.
Комментарии (0)