Четыре раза родиться
Жизнь Варвары, короткая, будто сон, будто миг всего одиннадцать лет, была странной и разорванной. Её предавали трижды, трижды выбрасывали в этот мир, словно рыбку из воды, и всякий раз она начинала жить заново, будто каждый раз умирала и возрождалась.
Первое предательство случилось, когда Варваре было, пожалуй, ещё недели десять-двенадцать. Не от рождения, а от того момента, как её придумали две тёмные, водянисто-соленые тени встретились где-то над ночной Москвой, и из этого столкновения появилась крошечная искра живая, ослепительно одинокая. Об этом невозможно помнить, как не помнить запах своих первых снов, но что-то навсегда остаётся в глубоких слоях, где нет слов, только чувство: тёплый мрак, затягивающий, обволакивающий, как ил на дне Москвы-реки; гул голосов приглушённых, будто сквозь бетон обледенелых домов; и иногда тяжёлая, обнадёживающая ладонь снаружи.
Если во сне Варвара встречала беременных женщин на Тверской или в метро, с ладонями на круглых животах, улыбающихся внутренней улыбкой сердце её сжималось в крошечный, острый орех. Дышать становилось трудно, хотелось плакать но она не знала, почему. Может, потому что мечтала быть не только осознанной мыслью, а ещё и долгожданной радостью в чьём-то сердце. О той руке, что не прикасалась, об ожидании, которого не было, об обещании «ты моя, ты мне нужна», не прозвучавшем.
Варвара знала, сном ли, правдой ли как это происходит у других. Там, в животе, ты точка, потом червячок, потом головастик с сердечком, что стучит чаще маминого в два раза. Потом уже человечек странный, несмешной, но с ноготками и ресничками, целый мир, которым мама вселенная, бескрайняя и вечная. Как важна, как нужна бывает рука на животе, тихое мамино: «Доченька», папино ухом у пупка: «Ну что, веселишься там?» Ты отзываешься: толчок-пинок и весь твой давящий мир проживается смехом, который трясет наружу и вовнутрь.
В этом сне всему этому Варваре не досталось. Она знала только, что сначала мама радовалась две ярко-красные полоски на аптечном тесте как тревожные маяки на перекрёстке. Мама позвонила папе: «У нас будет ребёнок?» и в трубке было удивление, радость, смешанная со страхом настоящий коктейль из чувства и неуверенности. Папа хмыкнул что-то про наследницу: мужчины ведь часто говорят про наследников, а Варвара, ещё не Варвара, радовалась крохотной искоркой нужна, любимая, жданная.
И мечталось: приедет бабушка, напечёт блинов с творогом, принесёт гранаты в сетчатой сумке и грецкие орехи. Дедушка мёд с пасеки, тёмный, со вкусом липовых улиц и дачных сумраков. «Это для ума, для крепких косточек», ворковала бабушка, суетливо выкладывая всё на стол. Бабушка давно этого ждала, как ждут на рассвете, когда снежинки вдруг станут дождём. Грезили летами на даче, утренней клубникой с росы, босыми пятками по мокрой траве Но молодые жили по-своему: работа, путешествия, шуршащие гривни на карточке, светящиеся кафе на Подоле, где не было места детям.
А потом мама пошла на осмотр впервые, с замиранием, с зябким страхом. Там, внутри, Варвара старалась разглядеться в черно-белом экране, развернуться к датчику лицом, прошептать внутрипространственным языком: «Мамочка, посмотри вот я: у меня пальчики, смешной носик, и я уже умею улыбаться, хотя ты меня не видишь.»
Врач долго мазала гелем живот, водила датчиком, смотрела сурово и вызывала другую с седой, как зима, головой и невидимыми глазами-мельницами. Холодок полз по телу, закручивал Варвару в спираль.
У вашего плода синдром Дауна, говорит врач, ровно, как будто сообщает цену борща в школьной столовой. Прерывать беременность будете?
Варвара застывает на краю пустоты. Слова чужие, как вечные льды. Что-то лыжее, чем воздух, проникает и через маму, и через Варвару. Мама молчит.
Ну что такого, синдром, думает Варвара, пробуя мыслить как взрослые. А меня же ждали? Любили? Мама сейчас скажет: «Нет, это моё дитя, я его рожу».
Но тишина. Врач повторяет: молоды, родите здорового, зачем на себя крест взваливать, ни школы, ни работы, ни семьи только боль и муки. А папа дома, его голос сперва весёлый, потом резкий и вот уже злой, как осенний ветер за окном: «Аборт». Всё, финал.
Как можно? Я же слышу, я человек, не набор клеток, наследница твоя.
Папа курит на балконе, мама плачет на кухне, бабушка потом приедет, фыркнет, вздохнёт и скажет: «Конечно, аборт, зачем мучиться? Зверята, не дети».
В холодильнике остаются гранаты, а мама перестаёт есть творог и творить внутри любовь. Варвара, спрятавшись глубже в животе, тянется к маминым мыслям: «Дай мне шанс, просто роди ты не пожалеешь, я буду тебе самым верным».
Но материнская рука не гладит, не поёт колыбельных, не зовёт «доченька». Дедушка поздно вечером иногда пытается накормить, напоминает маме: «Ребёнок ведь». Её дедушка скоро умирает сердце. Мёд, липовый и густой, уходит из дому навсегда.
Варвара появляется на свет в обычном роддоме Киева, в осенний и бесцветный день. Акушерка желтоватым светом ловко перерезает пуповину и шлёпает по спине крик выскакивает из неё, как хор монет из какой-то старой киевской скарбницы. Крик оттого, что наконец мама увидит её, что папины уши узнают рыжие волосы, как потрескавшийся майский закат. А мама отворачивается к стене, папа говорит не вслух, а медицинской сестре: «Мы будем отказываться».
Варвара смотрит в потолок кювеза белый, как первый снег, беспощадный. Чужая тётя в халате укачивает её, старенькая уборщица разговаривает с ней сквозь сон: «Вот кто ты у нас, горемычная, мать бросила, к такому не подходят. Привыкай».
Это было второе предательство. Первое случилось в утробе, когда сказали «да» аборту. Второе когда никто не взял на руки.
Дальше длинная-вечная больница, где запах хлорки смешан с тоской, где все окна смотрят на голое небо. Здесь чужие тёти и чужой сиротский голос не плачь, не зови, не мешай, даже если болит внутри такой дождь, что не видно горизонта.
Она учится не смеяться, не повторять звуки зря. Кому нужен её голос? Она смотрит на других детей, как за окном станции метро каждый ждёт, а ушёл ли поезд, никто не скажет.
Потом детский дом тёмные простыни, мутные окна, углы, где дни плавятся в ручеёк повторяющихся событий. Варвара чувствует: её не ждут, не ищут, не любят она просто есть. Только. И этого слишком много для этого сна.
В четыре года приезжают они мужчина и женщина, как во сне или сказке. Никто не смотрит на «таких, как она» всем нужны ровненькие, здоровые, на открытку. Варвара сидит молча говорить её забыли научить или забыли услышать вообще.
Здравствуй, говорит женщина, садясь на корточки, пахнет женскими духами, сладко и чуждо. Как тебя зовут?
Молчит.
Я Татьяна. Я буду твоя мама. Скажи: «мама».
Она поднимает глаза, в которых плавает надежда пугающая и теплая. Сил хватает только на «а-а-а». Первая буква за много лун.
Ничего, научим, улыбается Татьяна, и берёт её на руки. Варвара осторожно вцепляется, как цыплёнок в жизнь. Беззвучные слёзы, сдвигаются плечи, но в уголках губ лежит тёплый свет.
В новом сне, новом доме Варвара старается быть хорошей самой хорошей. Она складывает игрушки, тихо воет, когда остаётся одна. Мама деловая, много работает, исчезает в делах и компьютерах. Вечерами целует в лоб, устало, дежурно, будто проверяет отчёт, а не живую девочку.
С няней сложнее: очки, строгость, неулыбчивый ветер. Буквы-карточки летят в потолок, голос няни становится громче, язвительнее: «Бестолочь, зачем тебя взяли?» Однажды больно щёлкнула по лицу не оставив следа, а в душе сквозняк. Варвара хочет сказать маме, но крики ловятся во рту рыбьей костью, слова мимо ушей.
Дома снова звонок: мама говорит отцу: «Я беременна». Варвара замерла: теперь внутри у мамы кто-то есть. Может, кто-то, кто поверит, что тут любят? Она радовалась у неё будет брат или сестра.
Но папа смотрит на неё, как на пятно на ковре: «Он так и будет дураком. Надо её вернуть в детдом». Слова как нож, прямо в сердце сна. Мама соглашается «Неблагодарная, волосы выдрала». Варвара хочет сказать: «Я боялась остаться без тебя».
Она понимает третий раз её предали. После этого всё теряет цвет: еда не нужна, игрушки не нужны, дни и ночи текут в одну реку. Быть бы рекой, утечь в землю, раствориться.
И вот тогда появляется волонтёр. Людмила. Приходит во вторник и четверг в детдом, где Варвару вернули через все формальности, грозные бумажки, синие печати. Людмила низкая, круглолицая, глаза смешливые, пахнет ландышами, от которых кружится голова. Она садится рядом, просто ждёт, ничего не требует.
Однажды девочка сама тянет руку, прикасается к колену. В ответ Людмила дарит не жалость свет и счастье: «Я тебя ждала». Берёт на руки Варвара отпускает последние остатки страха и заплакать себе разрешает первый раз за долгое время.
Время проходит. Людмила ругается в инстанциях, пишет тонны бумаг, терпит комиссии. Она не отступает и становится мамой только настоящей, не по документу, а по Верности.
Мы познакомились с ними однажды в маленькой лаврской церкви под Киевом. Я слышала смех детей, которым не больно, не страшно. На скамейке сидела Людмила, между ней две девочки-погодки и рыжая, конопатая Варвара с огромными ушами и голубыми скошенными глазами. На руке голубь, которого она называла с улыбкой «Перчик», как собаку где-то во дворе на Позняках.
Это ваша приёмная дочка? спросила я.
Нет, улыбнулась Людмила. Просто моя дочка.
Она рассказывала без пафоса. О детстве как Варвара боялась остаться одна, как училась доверять, как заговорила почти вдруг. Как пошла в школу для особых детей в Киеве, как рисует, играет в хоккей, обожает свои весёлые семьи с собаками и голубями. Главное, что счастлива. Она помнит прошлое, но теперь не боится.
Она иногда просыпается ночью, говорит Людмила мне по дороге к машине, подходит к спальне, смотрит, не исчезли ли мы. Проверяет, что всё на месте. Сама себя убеждает: чудо тут, не ушло.
Прощаясь, я обернулась: Варвара стояла на скамейке, голуби кружились над ней, будто ангелы в весеннем сне, девочки рядом визжали от восторга, Людмила снимала всё на телефон.
И я подумала: «синдром» просто слово, бирка. Важно не предавать. Важно сказать: «Ты моя, я здесь, я никуда не ухожу». И тогда становится возможным жить, любить и прощать.
Варвара знает теперь, что четвёртого предательства не будет.
***
От таких историй просыпаешься с болью. Тут нет ужаса только правда. В каждом детдоме под Киевом, под Питером, во Львове маленькие Варвары. Их называют обузой, возвращают, как чужие игрушки. Они умирают не телом, а душой, переставая доверять, искренне смеяться. Без любви нет жизни.
Но есть и другие те, кто не проходит мимо, кто берёт в ладонь, не боится ни диагноза, ни чужих взглядов, готов терпеть, бороться, ждать и любить. Так делает Людмила не святая, просто человек, который не сумел пройти мимо чужого одиночества.
Варвара не станет королевой киевских галерей, может, будет жить всю жизнь с мамой, рисовать, кормить голубей, работать в небольшой мастерской. Но она будет счастлива потому что её полюбили и она научилась любить.
А это важнее всего. Потому что любовь единственное, что побеждает самые суровые сны, даёт шанс родиться снова.
С луны до весенних ландышей столько чудес помещается между трёх предательств и одной настоящей жизни.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)