Малышка

Крошка

Он назвал её Крошкой еще на нашем первом знакомстве, когда опустился с тяжестью на скользкое сиденье в сером зале киевского Дворца «Украина». Бархатный, давший трещину в уголках стул едва выдержал этот нелепый, немного чужой силуэт.

Он скользил взглядом по потолку, по хрустальным люстрам и затянутым плотной тканью шторам, потом сощурился и уставился на меня.

Ну что, крошка, замерзаешь? пробормотал он и попытался раскинуть ноги, но между рядами не было возможности даже перевести дух лакированный ботинок уперся в переднюю спинку, Мишка стонал, заламывал ногу и морщился.

Я смотрела вперед, будто слушала невидимое на сцене. Всё как всегда на научных форумах: морщинистые столы, стоящие полоской, трибуна, какаято сумятица со шнурами, люди таскают папки, настраивают микрофоны. И мне становится душно.

Я не выносила зала с множеством людей это всегда словно чужое дыхание прожигает плечо. Сидишь в окружении жужжащих чужих мыслей, двинуться некуда.

Эх протянул Миша, защёлкал ногтями по подбородку. Полный ноль! Слушай, Крошка, но не узнаем тут мы ничего нового. Я ж все эти записки читал, работа такая. Сплошное блабла.

Я повернулась к нему, строго посмотрела.

Передо мной сидел человек выразительный, в костюме и с галстуком, ботинки начищены до зеркального сияния. Но чувствовалось: не свой, как будто не про эти стены. В глазах озорство, волосы торчат, как у ежика, и две макушки завиваются кольцами. Даже смешно и немного ласково.

Михаил, не дождавшись возражений, протянул ко мне большую ладонь. Пойдём перекусим, а? Ты тоненькая, как спичка! Я тебя накормлю сейчас. Всё, хватит кислого воздуха и докладов. Вставайка.

Ещё не успели потушить свет, как на сцене уже кланялись важные люди, а мы, не смущаясь награды, пробирались к выходу Миша извинялся, прижимая к себе выскальзывающий галстук. Тот всё норовил показаться из пиджака, словно язык комуто выкатить.

Отпустите немедленно! Дайте мне, пожалуйста, уйти! пыталась я вырваться, но только плелась за ним к холлу.

Мы выскочили аккурат под треск аплодисментов, ктото колотил в микрофон, требуя тишины.

Вы что вытворяете?! Мне надо конспектировать! возмутилась я, прижимая к себе блокнот. Ручка звякнула, скатилась на плитку, но Миша оказался проворней.

Забудь доклады, Крошка! Я их тебе все вечером перешлю. Сейчас тебе нужна не конференция, а еда и воздух! он с легкостью ощупал мой пульс, поцокал языком. У тебя щеки осунулись. Срочно сок и суп!

Впервые за много лет ктото говорил мне, что пора поесть. За мной никогда не ухаживали, разве что я сама за матерью, за мужем, за дочкой. Так заведено.

Впрочем, я и не мечтала ни о чём лёгком и безрассудном ведь жизнь не кино. Но Миша почемуто сделал ревизию в моих мечтах.

Я не поняла, как оказалась за столиком в маленьком кафе напротив станции «Олимпийская», где на круглом столе встали перед нами стаканы с рыжеватым фрешем цвета июльского солнца в самой Одессе. Официант зачемто ставил вилки с двумя зубцами и улыбался, как будто всё так и должно быть.

Вот, пей, Миша сунул мне мой стакан. А теперь что кушать будем?

Наверное, я ему очень понравилась. Я всё ещё маломальски красива, если смотреть после долгой дороги и в плохом свете. Но взгляд у меня тусклый, лицо усталое почти пятьдесят, семья, тление долгих лет, усталость от «счастья».

Миша смотрел и улыбался. Смотрел так, светло, что становилось уютно.

Я ничего не буду, едва слышно пробормотала я, мне уже лучше. Я вернусь в зал.

Да ты просто герой, согласился Миша. Но для начала щука с укропом, салатик и газировка. Ты что пить будешь?

Он отвёл взгляд от меню и уставился на меня: взъерошенный, живой, пахнущий не то что табаком, а как будто только что вылизанным мартовским воздухом. Всё в нём было настоящее и чуть несуразное.

Я смутилась, почувствовала, как жар заливает щеки.

Это казалось бредом: какойто чужой Миша называет меня «Крошкой», хватает за локоть, вытирает с моего лба прядку, кормит мандаринами и мне не противно, не страшно, а спокойно и очень приятно.

Где он прикасался, пульс стучал, как поезд по киевской кольцевой, а по спине разливались мурашки.

Мы заказали белое вино, он рассказывал, как строил галёрки в Житомире с другом Игорёшкой ну а что, люди хотят жить красиво, а они умели делать тепло. Чокались «за Крошку», ели судака, а мне в голову стучалась одна мысль: «Я девочка. Я устала. И меня сейчас ктото крепко держит за руку».

В моём детстве было иначе.

Всё мать. Та самая Мария Ильинична вечно лежала на боку, тяжело вздыхала после смены в булочной на Подоле, требовала чай и чтоб покрепче. На Новый год возвращалась ближе к полуночи, пока я гладила ей платье и плела косу к застолью.

За столом соседки, подруги, вечно пьяные гости: рюмки, тосты, смех, но мать отключалась от первой чарки я толкала её в бок, а она просыпалась с колючим, больным взглядом, требовала себе водки да так, чтобы закусывать было не надо.

Всё было круто, только радости ни на грош. Где таким девочкам быть слабыми? Я замирала, как кошка и росла нежной и серьёзной.

Замуж я вышла рано. Мой первый муж, Алексей, был старше больше чем на восемь лет, неразговорчив, какимто образом втянул меня в свою жизнь, как винтик. Свой дом, новые обои, простор при храме ну и чуднó! Всё лучше, чем материнские сны, пахнущие дрожжами.

И никто меня не баловал, никто не называл «Крошкой».

А Миша называл.

Я отвечала честно: да, есть дочь, Тамилочка, да, свой дом на Соломенке, да, муж Работаю, готовлю борщ, коплю на отпуск.

Муж меня любил посвоему: следил за покупками, кормил, колыбель качал ночью, уводил на уколы к поликлинике. Но ласковых слов ни разу

Зато Миша сразу заботился: выбирал место в кафе без сквозняка, всё узнавал не дует ли мне. Как-то подетски нежно.

Какая же ты красивая в этом свете, Крошка, баюкал меня он. Пойдём, я куплю тебе платье! Хочешь голубое, хочешь алое, я тебе любое выберу.

Не сразу, но мы пошли.

Я нервничала. Вечером, чтобы не выдать себя, вручила обновку подруге Галине, пусть полежит, я не знаю как объяснить мужу дорогой чек из магазина «Мандарин».

Галя покачала головой, пробормотала: «Хорош малышам витать в облаках, Ирка. Алексей твой хоть и простоват, а разве плохо вас кормит, на море возит?»

Мне больше некому завидовать, Галя! выкрикивала я, чуть не плача. Ты не знаешь, как это чувствовать себя живой.

Я возвращалась домой с мечтами, жгущими руки. Готовила что попроще, сидела тихо, мешала чай без сахара, просто так, чтобы тихо.

Таминка кидалась:

Мам, хлеба! Что же ты всё мечтаешь?

А я уходила мечтать дальше.

Миша был лучшим из возможных любовников дарил подарки, слал на карту гривны, звонил среди ночи (я, задыхаясь, убегала в ванную: читала смс, стирала, снова читала).

Я прятала подарки у Гали. Муж заметно хмурился, лопатил капусту ножом, сыро ругался но, казалось, ни о чём не догадывался. Однажды только, когда Галина принесла свёртки, спросил:

Твои вещи? Галя ошиблась?

Я только плечами пожала и отвернулась, а он будто обрадовался:

Вот и я говорю ерунда! Лучше чаю мне налей, чёрт сушит после работы

Крошка, вдруг бросил он с кухни, и я вздрогнула. Я говорю, хлеба крошки тут, вытри на столе тряпкой. А то вечно

За столом мы пили чай, не глядя друг на друга.

Вскоре он просто собрался и ушёл. Положил ключи на тумбочку, вытер нос тем самым шарфом.

Я ревела в трубку подруге он бросил, сказал ни слова, ушёл как мужчина. Я злилась и жалела себя. Галя сухо прокомментировала:

Если б, Ира, не ушёл по щекам бы тебя хлопал. Ты же не хочешь обычности, тебе бликов весёлых надо.

Тамила съехала к друзьям, записку написала: «Маму не беспокоить».

Я совсем осталась одна.

Миша объявился однажды у подъезда. Красный от холода, в кожаной куртке, взял за руку.

Ну что, Крошка, пришло время долг отдавать, зашипел так, будто был уже другим.

Какой долг?..

Я же тебя угощал, развлекал, прошептал в ухо. Теперь деньги нужны. Продадим твою или материнскую квартиру Семь миллионов гривен и улетим. Или выведи меня, Крошка, к дому, там и обсудим. Идём быстро!

Я сопротивлялась, заплакала. Он сжал локоть и почти дотащил до подъезда, но вдруг отпустил: навстречу мне, вихрастый, без шапки, вышел Алексей и одним ударом повалил Мишу в снег.

Вон отсюда! рявкнул муж, тряся кулаком. Ещё увижу забудешь, как звали!

Я чуть не упала ему под ноги от благодарности, он поднял шапку из сугроба, вытер лицо и повёл меня вверх.

Что было ночью знали только снег за окном да чайник, тик бой часов и звуки чужого города за стеной. Мы с мужем решили жить дальше.

Больше никто и никогда не называл меня Крошкой. Даже если бы кто назвал я бы лишь дрогнула и отвернулась.

Миши в моей жизни больше не было. Он всё понял муж от тени не отпускает. Миша поехал искать другую несчастную крошку, кому нужен грубый герой да немного тепла за пару шальных гривен.

Я осталась в двухкомнатной квартире на Лукьяновке, чищу картошку по вечерам, глажу колледжные рубашки. Мечты выветрились из окон, как сигаретный дым. Но если вдруг ктото назовёт меня Крошкой во сне, в полуночном видении я лишь вздрогну и спрячу лицо в ладони.