Галя, ты чай не поставила?
Галя стояла у запотевшего окна в однокомнатной квартире на десятом этаже хрущёвки в Днепре, пусть и казалось почему-то, что она вообще не на десятом, а в каком-то многоэтажном лесу, где квартиры превращаются в берлоги, а окна в прозрачные дупла в стволах. За окном дымился ледяной март, мокрый снег с ветки падал прямо на подоконник. По стеклу прыгала серая, как мел, птаха пожалуй, синица, и не синица вовсе, а что-то неведомое с человеческими глазами и чёрным галстуком, которое пыталось проклюнуть городской воздух.
Галь!
Сейчас, невпопад откликнулась она сама не себе, и птица сразу исчезла, словно пыточный фантом.
На кухне старенький электрочайник с синим пятном на боку был похож на электрическую корову. Галя достала толстую, чужую, мужскую кружку с неуместной надписью «Директор», которую дочь в студенческие годы подарила с ехидиной улыбкой кажется, в Киеве, но в памяти город тонул в голубоватом мареве и солнце не могло запомниться. Надпись на кружке давно стерлась всё, кроме буквы «и», и теперь вся кружка вопила одну сплошную середину.
Ты что там, застыла? Виктор, розовый, лохматый, в трико на пузе, с мокрой газетой, волоча за собой рубцовое эхо коридора, появился на пороге. Я чай прошу, а тебя не слышно.
У окошка застряла.
За окном? Он посмотрел на неё, как смотрят на внезапную сирень зимой. Чего там смотреть?
Там… птичка.
Виктор опустил газету, бумага скользнула в воздухе.
Галя, ты как?
Всё в норме, отрезала она голосом, чужим, и влила кипяток в его кружку, которая уже казалась будто гигантским ребром тяжёлой функции.
Виктор ушёл, купол телевизора хлопнул далеко, в кресле посреди комнаты он присел так, как древний князь смотрит канал «Україна 24» всезнающе, каждую букву на себе.
Галя тоже заварила себе чай осторожно, почти хрупко, как будто это была не она, а новая соседка по комнате в чужом сне. Она села у стола, телефон мерцал в руке. Последнее сообщение от Людмилы было древнее: «Галь, ты на земле?». Она тогда только смайлик с глазами, а в ответ очередной электронный кивок.
Думаю, что живу, напечатала она медленно. Пальцы почему-то стали чужими.
Людмила откликнулась почти мгновенно: «В субботу же в гости, пой. Я пирожок закручу».
Субботы у них пахли борщом, но Галя написала: «Буду».
В морозильнике куриные ноги, неживые и твёрдые, как камни, ждали своей очереди.
У Людмилы дом старый лестница проваливается в само себя, каждая заноза в перилах знакома, как своё колено. На двери облупленная цифра «7», входишь будто в корабль-разведчик: всегда напиток, всегда пряная запеканка ожидания.
Во, сказала Людмила, встречая Галю. Ты постриглась?
Давненько.
Норм, к лицу.
Пахло яблоками, но сама Галя видела на подоконнике почему-то тень черного солнца, а может, это чашка так отбрасывала свет.
Давай, рассказывай.
Да что рассказывать, всё как всегда…
Именно всё.
Яблочный пирог ломался в руке, и в этот момент Гале показалось, что она жуёт не сладкое, а кусочек собственного голоска, утопленного в горячем молоке тихой жизни.
Вчера спрашивает у меня: где пульт? говорит она, А пульт у него в руке. Я молча подала.
И?
А ничего, переключил, дальше пошёл.
Людмила смотрела не глазами чем-то тёплым, бессловесным.
Галь…
Я знаю, о чём ты, перебила Галя. А была ли у меня хоть какая-то эмоция? задумалась она вдруг.
Вот это и есть беда, прошептала Людмила. Не что ты подала пульт, а что тебе всё равно.
Холодная тень яблока на столе напоминала ожог. За окном, во дворе, качалась на ветке крошечная синица, затянутая в длинную землю.
Она у меня каждую субботу. Я её Верой зову, успокоила Людмила.
Ты имена раздаёшь?
Даю имена всему, что не хочется терять.
Уходя, Галя ощущала: ей было мягко, будто она всю жизнь жила без имени.
***
Дома звякала ложка о край тарелки. Виктор возился с газетой, пил чай и спрашивал:
Где была?
У Людмилы.
А борщ?
Не сварила. У подруги была.
Ну и что мне, голодать?
Она молчала: в холодильнике котлеты. Всё как во сне, где ты не можешь найти дверь в свой собственный дом.
***
Утром город Днепр лежал в тумане. Во дворе женщина с ржавой шваброй становилась вдруг берёзой, и берёза женщиной. Под заборчиком фыркала собака, похожая на крошечную загадочную сосиску прошлого.
В парке пахло прошлогодней корицей. Она села на скамейку и смотрела, как собственная тень растекается по сырому дереву.
Мимо прошла пожилая женщина с таксой.
Не кусается? спросила Галя.
Ой, что вы! женщина, казалось, годилась Гале в бабушки, но при этом была её ровесницей. Гуляю всегда, вот муж умер, хожу сама. Теперь учусь снова видеть город.
Сколько вам?
Шестьдесят три. А вам?
Пятьдесят восемь.
Самое время, знаешь, сказала вдруг женщина, как будто знала Галин сонный диалог с собой. Всё, что раньше казалось привычным, сейчас меняется, как вода утром в реке.
Такса посмотрела на Галю снизу вверх. Галя проводила её взглядом, чувствуя, как в ней что-то прорастает, но не чувство пустота.
***
В среду, когда небо снова походило на морковный суп, она пошла в бассейн. Сказала Виктору:
Я ушла плавать. Ужин в холодильнике.
В твой-то возраст плавать? пробурчал он, не то во сне, не то в яви.
Оказывается, да.
Вода в бассейне была тяжёлой, будто она нырнула в лужу на окраине города, где отражается только небо и чьи-то забытые лодочки детства. Плавать было странно, будто каждый новый выдох создаёт кусочек новой жизни.
Вечером, впервые за многие годы, она выпила кофе в одиночестве в крошечном кафе за дваста гривен и почувствовала, что это не просто напиток, а портал куда-то, где можно наконец быть только собой.
***
Часы продолжают крутиться, как карусели во сне. В студии акварели Галя открыла для себя яблоки кривые и косые, но с трещинами настоящего, как у неё на ладони.
У вас чувство объёма, сказала преподаватель Анна Семёновна, лет шестьдесят, лицо врывается серебряным смехом.
А у вас, кажется, чувство свободы, ответила Галя, чего от себя не ждала.
Виктор дома начал есть холодное и вдруг сам варил картошку на ужин. Он стал сам себе маленькой луной в этом ночном городе. Иногда он удивлялся вслух, иногда молчал.
В какой-то вечер он сказал:
Ты изменилась.
Я учусь, сказала она.
Не привык…
Привыкай.
В этот момент вдруг пахнуло синевой будто кто-то открыл окно внутри обычной комнаты.
***
Зима приближалась мягко, тихо. Галя завела в доме свою кружку с глубоким, бело-голубым узором, купила себе новые сапоги, а на холодильнике поселились рисунки: её рука, фонарь под снегом, дерево в январском зеркале.
Виктор привык к этой тишине, как к новому радио. На стену приходили новые цвета из простого карандаша, из тонкого пятна акварели.
Я хочу на море летом, сказала она вдруг.
Одна?
Или с Ниной артистка из студии.
Деньги-то есть?
На пенсию накопила, да.
Ну, как знаешь…
Ответил не привычной бедой, а с натяжкой, не умея отпускать и не умея держать в этом было что-то человеческое, и беспомощное.
***
Весна пахла сырыми газетами и кошачьей шерстью. Дочь Катерина приехала из Киева с детьми; квартира стала похожа на вокзал, а Галя вдруг улыбалась сама себе, насквозь.
Мама, ты изменилась.
Акварель.
Катерина рассматривала рисунки.
Это как песня, сказала Катька.
В каждом штрихе свой голос, отвечает ей мать.
Виктор слушал и не мог подобрать слова внутри у него болталось немое что-то.
***
В апреле Анна Семёновна предложила выставку, настоящую, пусть маленькую: вывесить свои работы в местном клубе.
Улица с фонарём это наша? удивился Виктор на открытии.
Наша.
Я-то думал, там ничего кроме снега.
Я вижу лучше.
Видимо, так.
Галя подумала: наконец-то этот диалог случился, если не между словами, то между глазами.
***
В начале июля Галя с Ниной сели в поезд до Одессы. Нина озорная, рыжеволосая, с рюкзаком. Поезд качнул вагоном, окна размылись туманом летнего ветра.
Виктор стоял на перроне, шершавый и неловкий.
Если хочешь, чтобы что-то у нас наконец изменилось, сказала Галя, надо будет по-настоящему разговаривать.
Ты вернёшься?
Через восемь дней, сказала она, а на самом деле думала: вернусь, но к себе.
Поезд поплыл по степи, и за окном расползалась прямая линия горизонта. Рядом дремала Нина, а Галя рисовала: поле, небо, дорога без людей только простор.
Что там у тебя выходит? бормотала Нина сквозь сон.
Горизонт. Правда пока не знаю это он или сначала что-то другое.
Поезд тащил их в новый город, в растаявший сон превратившейся женщины, где за каждым поворотом земля твёрдая и своя, а окно открыто не в прошлое, а в невозможную теперь, но всё равно родную жизнь.
Комментарии (0)