У тёти Гали.
Галина Георгиевна шагала на ватных ногах по комнатам в своем странном доме, где столы стояли не на полу, а висели на стенах вверх ногами, а хлеб никогда не заканчивался, только появлялся все новых сортов, с маком-волшебником и изюмовым смехом. Вот и сегодня она вышла на рынок будто бы только за хлебом, а домой принесла четыре курицы, тюльку в желтом пакете, сиреневые мармеладки и, кажется, чей-то забытый детский зонтик, звенящий монетками в подкладке. Хорошо хоть сумку-авоську свою взяла, она вечно то петухом станет, то скворечником, лишь бы помогать хозяйке тянуть покупки.
В прихожей ее встретило тяжелое кожаное кресло с мраморными ножками, оно шепнуло: “Садись, Галюша, я выдержу всю твою усталость”. Галина Георгиевна с благодарным вздохом опустилась на чужое плечо мебели, ноги вытянула в облака ковра, глаза прикрыла.
Ох, поспать бы, хоть чуточку, пронеслось у неё внутри, будто бы голос был не ее, а лохматой весны за окном.
Тут, не разбирая совести, вспыхнули на стене часы в золочёной раме. Из них кувыркнулась кукушка не птица, а серая актриса, застрявшая в театре времен империи. Она закостенело крякнула и покачнулась, отмеряя шаг времени и сон тут же растаял, как ватная облочка на юбке у девочки в трамвае.
Ох ты, разбойница деревянная! Еще испугала меня, криминал! Галина Георгиевна взмахнула кулачком, как будто то был не кулак, а первая бутоньерка в буфете. Кукушка мгновенно втянулась за резную створку, будто никогда и не выходила.
А ведь и вправду! Манечка скоро примчится, а я тут как шамаханская кошка, развалилась…
Ступни сами вылились в прихожую, руки сдернули с крючка фартук праздничный, с катящимися писанками, подсвечниками-смешками и трещотками из вербы. Ленты у фартука ловко связались за спиной бантом, будто подчеркивая Галину еще крепкую талию.
Фартук был не по времени ноябрь же, но Галина не умела скучать: уж какая вышла, таковой и быть. Все предметы были неверные: полотенца с дремлющими медведями и хлопающими зимними салютами, прихватки на 8 Марта и кухня светлая, почти прозрачная, “Петербург-Петербург”. Правда, окна простая панелька Киевская на семь этажей, где вместо балкона радиоприемник, а подоконник почему-то моргал, как маячок на далеком берегу.
Манька всегда помогала и ремонт пережить, и мебель перебить, и даже муху на потолке нарисовать, чтобы те, кто приходит, смеялись и не плакали. Но однажды словно чужая рука внесла в “Петербург” полотенца с гжельскими голубями, хохлому на кружках, и стародавние солонки вытеснили лавандовые вазы напрочь.
Ну и каша тут варится! ворчала Маня, приезжая из работы.
Старушку можно простить, кивала Галина.
К тётушке Гале Марина приезжала как к зеркальному озеру: тихо и долго любоваться отражением. С детства вонзилась в душу эта добрая женщина щёки с ямочками, руки, быстрые, откормленные опятами и пирожками с малиной. Невидимая ниточка, длинная, родственная, затягивалась на узел выпавшего молока, каталась шариком у тапочек Гали, то натягивалась чуть не лопнет, то обратно сматывалась теплым комочком.
Так, суп есть, Галина заглянула в холодный, будто ледник, холодильник. Котлеты поджарим, салат насечем. Всё должно гореть благополучием!
Галина была мастерица угощать ешь ещё кусочек, пусть мечта сбудется, добавочки не хочешь? Она воспоминала войну, проголодь, и уверяла, что теперь пусть всё будет с достатком и притиркой.
Маня уже давно изобрела свои уловки против тетушкиных угощений, но та старалась выставить всю щедрость на стол…
Звонок в дверь. Нож застыл в руке. Огурец, профан прозрачности, вспотел прощальным перекати-полем.
Маня! галдит Галина, торопясь к двери. На ходу объятия, полотенце с петухами прячет в шкаф Маня ведь расстроится, что снова не в тему.
Привет, тётя Галя! Марина, в кожаной куртке и модных штанах, вся искрящаяся, летит с букетом астр как Левка на колоннаду. Вот тебе!
Астры, как иголки, влезли на стол, засияли мультицветным салютом в вазе из прозрачного стекла.
Ой, мои любимые! Проходи, дочка! Ой, да ты опять выросла! жалуется с радостью тётя.
Да куда ж уж дальше? Маня плюхнулась на табурет, схватила тапки, ноги зарыла в тепло, и запахло ванилью, гуталином и котлетами.
Дома почему-то не так всё галдит, нарушается, течёт мимо… Мама Маняны как тайфун в степи, ураган задумок, вагонов и сцеплений всех несёт вперёд… Только иногда станция случается тихая, берёзки качаются хочется остаться, а поезд всё равно летит.
Маринка умела сбегать к Галине, когда накопится искр под ресницами, когда уже дышать становится некуда от любви и раздражения…
Мама Юля только махала рукой: “Вернешься по запасным путям”. Так и было день, два, неделя: Маня сидела в кресле у окна и смотрела, как в чашке дымится чай, лимон ныряет в янтарный кисель, а за окном ветер пляшет с тюлем.
У Гали библиотека была не книжная, а морская корабли, жемчужины, каждый роман как новый остров. Галина супругов не имела, детей тоже, почему б не обласкать свою единственную племянницу
Хорошо, что позвонила! крикнула она из кухни. А то у меня пусто в холодильнике, для тебя всё приготовила заходи скорей в комнату, всё благоухает свежестью!
Спасибо, тётя! Я не помешаю? Мария сбросила рюкзак, переоделась, пришла на помощь резать салат.
Да что ты! Считай домой приехала, обнимает Галина.
Пока собирали пир горой, пришёл кот Степан. Ус охристый, величественный. Сел на табурет.
Голоден, Стёпа? тётя заглянула.
Степан скривился с важной недовольностью.
Стёпочка! Соскучилась по тебе! Маня зарылась в кота.
Как домашние? Как Юля? поинтересовалась Галина, между тем перемешивая майонез.
Мария замялась, кот насторожился.
Я у тебя останусь немного? Маня ковыряла еду.
Конечно, живи. Только что стряслось?
Просто хочу покоя.
Юля в курсе, что ты здесь? насторожилась Галина.
Я взрослая, могу куда хочу! резанула Мария и сразу стала похожа на свою маму буря с острыми углами…
Так Юля однажды уехала к счастью, к богатству, к свободе. Галина тогда страдала, злилась и завидовала разве она бы так смогла?
Можешь, конечно, можешь! тихо погладила руку племянницы Галина. Но маму жалко, переживает она…
А со мной можно? Мария вскинулась.
В коридоре кот Степан слушал: Опять у девчонки жизнь рвётся, как иголка в дедушкином пиджаке.
Тётя Галя, я не могу больше! Я у мамы как тетрадка то пишет, то вырывает листы… Её слишком много! Она всё перестраивает, радуется, как ребёнок, но мне невыносимо…
Что ж она учудила? даже чайник поставила Галина.
Потом заварила чай свежий, красно-янтарный, принесла чашки «Петербург-Париж», конфетки расписные, пряников тарелка. Взяла дыхание тишины, ждали.
Она всегда и везде! Ставит всех в строй, ремонтирует, таскает по магазинам… А тут ещё диплом! Руководитель меня хвалит, но недоумеваю неужто всё так просто? В деканате услышала, как обсуждают мол, работа слабая, мама все продавит, bulldozer, куда угодно протолкнет. Говорят, я без её настойчивости никуда разве только в воспитатели годна… Маня вдруг задрожала.
Я так старалась… А секретарь увидела выгнала, декан и руководитель вышли хихикают! Я бумажки сунула ушла. Потом заявление на отчисление написала… Теперь, наверное, уже всё… Я дура, да?
Ни две слезы на скатерти, ни упрёка в глазах тёти ничего. Только пряники крошились.
Ты бросила институт? прошептала Галина. Мечтала ведь… Тут дело серьёзное!
Хочу, чтобы не мама решала мою жизнь. Пойду уборщицей там мама не пристанет. Пусть уже не хлопочет.
Галина встала, уставилась в окно. У подъезда ветра белым носком заметали дорожку. Кот вернулся и заурчал: Сколько у женщин тревог и бед больше, чем мышей за всю мою жизнь!
Знаешь, машинка, не злись на мать. Всё делает не со зла. Она боится…
Чего она боится? С ней в любой ситуации как бронепоезд несётся вперёд, никого не слышит.
Ты не знаешь всего. Когда Юля была молодой, решила стать богатой и самостоятельной… Впуталась не туда, квартира сгорела, а подруга Маша взяла всю вину на себя. Если бы не она, ни тебя, ни Юли уже не было бы. Юля теперь и за себя живет, и за Машу боится, что у тебя что-то не получится, что свернёшь не туда…
А где Маша? тихо спросила Мария.
Нет её. Давно нет. Вся беда на себя взяла. Вот и твоя мама тычет и суетится.
Маня замолчала, потом вздохнула: ведь в ней течёт и мамина кровь и не поймёшь, какой шторм пересилит.
А твой проект о чем? переспросила с чашкой в руке Галина.
Торговый центр, дизайн… Но всё сгорело. Больше не хочу.
Нет! вдруг твёрдо сказала Галина. Ты пойдешь обратно, скажешь правду, попробуешь заново проект с моей кухни защитишь, у нас с тобой столько фотографий! Это и будет твоя работа.
Кот Степан посмотрел Марии в глаза: Послушаешься тётю или опять убежишь?
Марина кивнула.
Пили чай долгое время. Только крошка пряника падала на блюдце, а за окном всё гудел городской ноябрь.
Знаешь, Галя покрутила в руках фантик от карамели, у твоей мамы никакой гавани не было некуда уйти, некому пожаловаться, вот она и бегала, чтобы не думать о себе… У тебя вся палитра родни и буря, и затишье. Вот и выбирай…
Галина с грустью потрепала кота по спине, убрала чашки.
Я поеду завтра, всё попробую исправить, Мария устало подняла плечи.
Вот именно! Сейчас как мама всё быстро исправлять пойдёшь! улыбнулась Галина, подмигнула коту. Степан лениво слез и ушёл в свою комнату: Интересная тут жизнь, густая и вкусная.
А в прихожей часы снова открыли кукушку, и она, кривляясь, объявила новый час.
Сообщение появились сначала на .
Комментарии (0)